На нее охотились, ее похищали, ссылали и держали взаперти. А все потому, что она, простая деревенская девушка, обладала необычным талантом, подобным тому, которым были наделены Вольф Мессинг и Ванга. Знание своей судьбы заманчиво. Но Ольге ведать об участи возлюбленного, о доле своих близких совершенно не хотелось. Не из-за того, что пугала ее слава ведьмы, не из-за того, что Оля перестала принадлежать самой себе – потому лишь, что в борьбе с роком даже такой человек, как она, слаб и ничтожен.
v 1.0 – создание fb2 – (MCat78)
Шапка все время сползала на нос и норовила свалиться, растоптанные сапоги болтались на ногах, идти в них было неудобно, большая корзина оттягивала руки и била по боку. Вася то и дело перекладывал ее из руки в руку. Отец, который утром помогал ему собираться, судя по всему, думал совсем не о том, как лучше снарядить сына, а был полностью погружен в свои собственные невеселые мысли. Ему, наверно, было о чем подумать. Совсем недавно в их деревне создали колхоз. Васятка сразу запомнил это слово, как и другое – уже потруднее – кол-лек-ти-ви-зация. Тогда все только и говорили эти слова. А что такое этот колхоз – он не понимал. Да и многие не понимали: как это – работать на общих полях, иметь общее стадо? Как говорил отец – одни будут работать, другие лодырничать, а получать поровну? Потому он и на работу в колхоз ходил неохотно, да и с матерью они в последнее время часто ругались. Вот он и собрал сына в лес по грибы кое-как.
Поэтому Вася и отстает от Оли. Она, конечно, постарше, собралась сама, все на ней ладно да складно, вон как шагает, как будто не по узкой кривой тропинке, а по ровной дороге. А ему все время лезут под ноги узловатые корни, спутанная трава цепляется за сапоги, а еще то и дело попадаются налитые до краев красноватой торфяной водой ямы, которые приходится обходить. Где уж тут за сестрой поспеть? А она небось считает, что он еще маленький, задается, идет легко и быстро. Что ж, правильно… Вася действительно устал, запыхался, впору было признавать свое поражение и поворачивать домой.
Он тяжело вздохнул и тут же опустил глаза – заметил устремленный на него легкий, как у олененка, внимательный взгляд сестры. Оля возвращаться и не думала – азарт напал.
Отец-то, наверно, с утра уже выпил вина, или чего там он пьет – от него исходил кисловатый приторный запах, смешанный с легким перегаром, слабый, почти незаметный. Но Васятка хорошо знал этот запах и сразу учуял его. Значит, у отца опять начался загул. Что это им несет – неизвестно, но вряд ли что-то хорошее. Когда отец пьет, то и без того трудная жизнь становится еще хуже. О легкой-то жизни им и мечтать не приходится – это Васятка уже успел понять. Вот мать вернется – вообще светопреставление начнется: увидит, что отец пьет, будет ругаться, скандалить, бить посуду…
Он стащил с вспотевшей головы шапку. Голову с коротко остриженными волосами тут же обдул тонкий осенний ветерок. Мать всегда так его стригла, «под ноль», говорила она. Так вши не заведутся и голову проще мыть. Мать у них упрямая, уж если что придумает, то ни за что не отступится. Да и некогда ей особо вникать во все – дома она бывает редко, наездами.
Наконец они добрались до поляны и сразу пошли медленнее, внимательно глядя вокруг. Оля почти тут же наклонилась и выпрямилась, держа в руках крепкий черно-серый подберезовик. Везет ей. Вася только вздохнул, он уже смирился с тем, что у Ольки все получается лучше, чем у него. И не только потому, что она старше. У нее все получается лучше, чем у многих. И шить она умеет, и готовить, любая домашняя работа у нее получается. Да так ловко и легко, как будто она играет, а не работает. И животные ее любят. Корова как увидит ее, так мычит и тянется к ней, не говоря уж про кошек и собак.
А в прошлом году они с ней ходили к тетке в соседнюю деревню. Подошли к околице и увидели огромного черного быка. Он вырвался из стойла и теперь свирепо рыл копытами землю, на губах у него вскипала пена, в носу блестело железное кольцо. Он смотрел вокруг, утробно всхрапывал и яростно бросался на людей, пытавшихся поймать его и загнать обратно. Оля с Васей, ничего не подозревая, вышли из неглубокого овражка к крайним домам и оказались прямо перед быком, склонившим лобастую голову к земле. Казалось, он вынюхивает что-то, кося налитым кровью глазом. Увидев возникших прямо перед ним детей, он громко фыркнул и поднял голову. Вася до сих пор помнил, как под его блестящей шкурой мощно перекатились комки мускулов. Он стоял прямо перед быком и от страха не мог двинуться с места. Люди, метавшиеся поодаль, что-то закричали, но он ничего не слышал. Видел только широкий лоб с завитками жесткой короткой шерсти да желтоватые рога с черными острыми концами. Бык тяжело переступил с ноги на ногу и весь как-то подобрался. Он готовился к неукротимому броску. Кто-то вскрикнул, но Вася ничего не слышал – они с быком словно стали одним целым: видели только друг друга и ничего не замечали вокруг.
Неожиданно Оля шагнула вперед и встала прямо перед разъяренным животным. Она негромко заговорила успокаивающим голосом, а потом потихоньку начала подходить к быку.
– С ума сошла, дурочка! – заполошно вскрикнула какая-то женщина. – Бегите!
На нее прикрикнули, толпа замерла и напряженно затихла.
Оля, продолжая что-то приговаривать, подошла к быку вплотную, дотронулась до его лба и погладила завитки шерсти. Бык фыркал, шумно дышал, но стоял на месте. Он как-то притих, злая сила, клокотавшая в нем, прошла на спад. Оля медленно и осторожно ухватила его за шею и повела к коровнику. Она потрепала его по шее, и он послушно вошел в стойло. Девочка попятилась назад и тут же заложила выход толстой надежной жердью. Сказала что-то быку и потихоньку вышла.
На улице к ним бросились люди.
– Целы? – тормошили они детей. – Вот недосмотрели-то за скотиной, хорошо, что обошлось…
– Обошлось… – сказал высокий мужчина. – А как обошлось-то?..
Все опять затихли и с удивлением посмотрели на Олю.
– Да как же ты, девонька, быка-то утихомирила? – спросила краснощекая молодая женщина. – Ай слово какое знаешь? Скажи нам…
– Скажи, скажи… – загомонили вокруг, – как это ты такого зверя не побоялась?.. Такая маленькая. Чудно…
– Никакого слова я не знаю… – потупилась Оля, – просто за братика испугалась. Он бы его забодал. Сама не понимаю, как он меня послушался…
– Не-ет, знаешь, знаешь ты слово… – убежденно протянула все та же краснощекая женщина, – не хочешь говорить, таишься… Правду про вас говорят, что ваша бабка колдунья. Вот тебе и передалось…
– Бабушка Марфа никакая не колдунья, ничего и не передалось! – обиженно крикнула Оля. – Просто животные… Они все понимают. С ними по-хорошему – и они по-хорошему.
– Не хочешь признаваться, – протянул кто-то из толпы, – смотри, девка! С такими вещами не балуют.
Люди стали расходиться, обсуждая случившееся. Все сошлись во мнении, что дело нечистое, без ведовства не обошлось. Хорошо хоть, что ведовство это не во зло.
А Вася с тех пор стал замечать за Олькой много чего непонятного.
Вот и сейчас… Сколько они уже ходят, он и десятка грибов не нашел, а Ольга только успевает наклоняться. Он недовольно покосился на свою корзинку. Сестра заметила его взгляд, спрятала улыбку и отвернулась.
Совсем мало грибов. Куда меньше, чем у нее. Все оттого, что она глазастая. Это он давно знал: Ольга все примечает, ничего от нее не скроешь: ни припрятанную под подушкой рогатку, ни пряник, ни пятак. Как сквозь тебя глядит, знает про то, про что знать ей ну никак невозможно…
– Ты все по сторонам смотришь, оттого и грибы не видишь, – будто услышав его мысли, не выдержала, наконец, сестра и потрепала брата по макушке.
«Ну, все, теперь задаваться будет», – недовольно подумал Вася.
– Грибы такие хитрые пошли, так и прячутся от меня, – проворчал мальчик.
– Это потому, что ты только хорошие ищешь. Ну-ка посмотри, что у тебя в корзинке: подосиновики, белые… Все сплошь благородные грибы. На другие ты даже не смотришь, а ведь они тоже хорошие. Если приготовить правильно – пальчики оближешь. Смотри, какие у меня… И сыроежки, и маслята, и лисички…
– Ну, и кто это есть будет? – презрительно скривился он.
– А мы их все вместе поджарим с картошкой да на сале с луком – ты в сковороде и не заметишь, какие где… Так вкусно получится, будешь есть и нахваливать, – засмеялась Оля.
Вася промолчал: он был не согласен с сестрой – но что тут попусту спорить? Ее не переубедишь. А потом окажется, что она и вправду была права. Но представить сейчас это невозможно. Сколько мальчик себя помнил, никогда такого не было, чтобы эти грибы в корзинку класть, всегда такие за сор считали.
На миг взгляд Оли затуманился, она слегка нахмурилась.
– А денег у нас сейчас нет, сам знаешь. Отец опять на колхозную работу не ходил. Хорошо, если ему отгул оформят. Все мать ждет, переживает. А есть-то нам что-то надо. Если сами себе пропитание не добудем, то зубы на полку положим. Иди, посмотри вон там, под елками…
Вася, послушно кивнув, принялся еще усерднее шарить под деревьями. Но как назло грибы и впрямь будто попрятались. Яркие краски и разноцветье сентябрьского леса, словно решившего покрасоваться перед холодным временем года, завораживали и отвлекали. Да и усталость сказывалась – поди с самого утра бродят, есть охота, во рту больше шести часов маковой росинки не было. Правда, под елками и впрямь стали попадаться грибы, и он сразу забыл про все свои горести…
А Оля осторожно подошла к большому валуну, лежавшему на краю глубокого, сырого оврага. Издали он был похож на огромное невиданное животное или чудище, выбравшееся из оврага и прилегшее отдохнуть. Внизу валун зарос мхом и лишайником, а ближе к закругленной вершине виднелась как бы широкая ступенька. В этой ступеньке было углубление, похожее на гнездо огромной птицы, несшей каменные яйца. В деревне говорили, что это не простой камень, когда-то давным-давно люди здесь молились лесным богам и духам, а чтобы умилостивить их, в каменное гнездо наливали кровь. Чью кровь, не говорили, а Оля почему-то боялась спрашивать. Было жутко и непонятно. Бабушка Марфа говорила, что этот валун лучше обходить стороной, а если уж оказался рядом, то нельзя шуметь и громко разговаривать…
– Откроется – и пропадешь… – говорила бабушка.
– Что откроется? – не понимала Оля.
– Ну, ход там… Куда людям нельзя… – неохотно отвечала бабушка.
Сейчас Оля с любопытством смотрела на каменную глыбу. Камень как камень… Только громадный. И никаких ходов ни в нем, ни рядом не видно. Она тихо обошла валун кругом. Ничего нет – мох, пожухлая трава, лишайник… Ей показалось, что в каменном углублении что-то алеет. «Кровь!..» – с ужасом подумала она. Но тут же увидела, что это кроваво-красные листья осины, почти доверху набившиеся в углубление.
Оля коснулась шершавого бока валуна. К ее удивлению, камень оказался теплым. Ей даже показалось, что под толстой каменной кожей что-то шевелится, слегка пульсирует. Не хотелось отрывать ладонь от теплого камня. Сама не зная почему, она прижалась к нему всем телом. Непонятный покой охватил ее. Казалось, что и этот лес, и низкое небо, и посвистывающий в ветвях ветер ей снятся, а сама она где-то далеко-далеко. Она почувствовала, что летит по широкому тоннелю. «Ход…» – вспомнила она слова бабушки Марфы, но ей совсем не было страшно. Внезапно ее полет оборвался. Она словно повисла над глубокой темной расселиной, в обе стороны от которой расходились широкие ходы. В одном было светло и спокойно, а другой пугал ледяной пустотой и мраком. Непонятно как, но она поняла, что всю жизнь будет идти между этим светом и мраком и никогда ей не удастся свернуть с этой узкой грани…
– Олька! Олька! Заснула ты, что ли… – услышала она голос брата и с недоумением огляделась. Может, она и правда заснула? И никакой этот валун не теплый – холодный и шершавый… И что это были за ходы? Приснилось… Но в глубине души она чувствовала, что это был не сон.
– Олька, тут грибов полно… – звал Вася. И она двинулась к нему, оглядываясь на огромную серую глыбу. Ей показалось, что камень смотрит ей вслед жалеющим и добрым взглядом.
– Иду! – крикнула она и побежала к Васе.
Грибов под елками действительно было много, и они с увлечением принялись собирать их, хвастаясь друг перед другом очередной находкой.
Вдруг лесную тишину, особую, сотканную из чуть слышных, еле уловимых шумов – потрескиваний веточек, редкого теперь посвиста птиц, шороха листвы и чуть слышного шелеста травы, прорезали грубые и враждебные звуки: выстрелы, а затем лай собак. И снова выстрелы.
Дети застыли на месте, испуганно глядя друг на друга. Первой пришла в себя Оля, она положила руку на плечо брату и ободряюще зашептала:
– Охотятся, видать, тут. Не бойся, Васятка, это вроде не близко к нам. Ничего.
Но девочка ошиблась: звуки охоты становились все громче, охотники стремительно приближались. Уже можно было разобрать чей-то возбужденный голос, отрывистый лай псов, треск сучьев… Действительно, страшно… Оля испуганно прижала к себе брата.
Следующий выстрел раздался совсем рядом с ними. Вася вздрогнул и, не выдержав напряжения, вырвался из объятий сестры и бросился сломя голову прочь от этого места. С перепугу он не заметил небольшой, но все же слишком широкий, для того чтобы перепрыгнуть его, ручей.
Тоненькая жердочка, брошенная через ручей наподобие мостика, переломилась, но все же мальчик в последний момент успел прыгнуть на противоположный берег. Немного отбежав, он остановился и обернулся. Вася понял, что отрезан от сестры, между ними теперь топкий ручей, и окончательно приуныл.
И тут же, как это часто бывает, события завертелись с такой скоростью, что он не успевал осознавать их, понять толком, что происходит, только смотрел во все глаза.
Он увидел, как из чащи выбежал на нескладных высоких ножках лосенок. В боку у него была рана, из нее хлестала кровь. Жизнь покидала его, было видно, что он уже в агонии, на губах пузырилась пена.
Заметив детей, лосенок испугался еще больше, но сил у него уже не осталось. Он начал заваливаться, припадать на колени и, наконец, рухнул чуть ли не под ноги девочке.
Оля неподвижно стояла над лосенком и оторопело смотрела на него. Казалось, она не понимает, что происходит. Кровь обильно текла из раны, земля тяжело набухала алым.
Лай собак раздался уже на соседней поляне: через несколько секунд они настигнут свою добычу и завершат начатое их хозяином дело.
– Оля, убегай, – истошно заорал Вася, – убегай! Спрячься куда-нибудь… Собаки уже совсем рядом, ты что? Они же разорвут тебя!
Но сестра сделала нечто непостижимое. Она поставила корзинку с грибами на землю и, вместо того чтобы помчаться прочь, опустилась на колени перед раненым животным и начала ласково его гладить.
– Олька! Убегай! Спасайся! – Вася почти хрипел от страха, но она не обращала на него ни малейшего внимания.
Только на мгновение она смерила мальчика таким взглядом, который появлялся у нее, когда он, балуясь, отрывал сестру от шитья или стряпни: немного строгий и насмешливый одновременно. Он понял, что она абсолютно спокойна, как будто забыла, где находится и что сейчас на поляну ворвутся разъяренные собаки и их хозяева. Кто знает, какие это люди – лихие или добрые? Время неспокойное, лихих-то нынче гораздо больше по лесам ходит. Эти, наверно, чужие, добра от них не жди, вон как псы заливаются, алчут крови…
Лосенок поднял на девочку полный страдания и боли взгляд, потом глаза его закатились в преддверии скорой смерти. Оля крепко зажала руками рану и вполголоса, точно молясь, быстро заговорила.
Вася невольно прислушался и разобрал обрывки слов:
– Пожалуйста… не умирай… живи… живи… Потерпи немного… сейчас пройдет… сейчас заживет, затянется…
Из чащи вынырнула свора собак. Истерически зайдясь в заливистом лае, псы тут же бросились к раненому лосенку. Но тут снова произошло что-то невероятное. Одна за другой собаки сначала чуть замедлили бег, потом перешли на неуверенный шаг, а после и вовсе начали останавливаться, словно наткнувшись на невидимую преграду. Вася, чуть не падая в обморок от ужаса, перевел взгляд на сестру. Она медленно поднялась на ноги, встала, прямая как стрела, и посмотрела на собак в упор. Собаки неуверенно стали озираться по сторонам, что-то их пугало, будто они видели нечто, чего не видел Вася. Они начали жалобно поскуливать, боязливо поджимать хвосты и отступать.
И как раз в этот момент на поляне появился запыхавшийся хозяин собак, бородатый старик Пантелей.
Вася привалился к дереву и облегчено вздохнул, ноги его дрожали. Тот, кого они со страху приняли за нескольких охотников, оказался знакомым. Дед Пантелей был из их деревни и даже жил неподалеку от них.
– Ух, это вы, дядя Пантелей! – воскликнул, наконец, мальчик. – А мы вас не узнали. Это вы лосенка подстрелили?
– Да я, черт его дери. Он ломанулся через овраг, мои собаки почти уже схватили его, но он все-таки ушел… А чего это вы скисли? Чего жметесь? – он грозно прикрикнул на своих собак, потом присмотрелся к ним и удивленно добавил: – Да что это такое с вами? Чего вы боитесь?
Пантелей был заядлым охотником и держал у себя дома целую стаю собак. Собаки эти были злые, брехливые и полудикие… Может, они были такими от голода – Пантелей недокармливал их, считая, что они должны добывать себе пропитание сами… Теперь он не узнавал своих свирепых питомцев.
– Вы так ругались, что мы подумали, что там много людей, – продолжал тараторить Вася. Старик хмуро взглянул на него, кивнул, потом подошел к Оле.
– Ольга, ну чего ты? Жалеешь его, что ли? Брось ты это… Мясо – оно мясо и есть, – он с сочувствием положил руку на плечо девочки, взгляд его слегка потеплел.
Она ничего не ответила, полностью погруженная в себя, как будто пребывала в каком-то сне. Она опять встала на колени, склонилась над лосенком и исступленно гладила его. Лосенок лежал неподвижно. Казалось, что он уже умер, даже бока перестали судорожно вздыматься и опадать…
Но вдруг как будто волна прошла по телу животного. Лосенок вздрогнул, с трудом пошевелился, а потом внезапно вскочил и стремительно бросился прочь.
Вася охнул. Собаки завизжали и запрыгали, но не бросились вдогонку. Старик оторопело сморгнул и даже протер глаза – зрение уже не то стало, подводит, и старуха все зудит – купи в городе очки, мол, пусть тебе доктор выпишет. А что ему эти очки? Он как-нибудь свой век и так доживет.
Но сейчас Пантелей впервые пожалел о своем упрямстве: потом он так и не смог точно объяснить, что же случилось. Все в деревне, конечно, посмеивались, мол, дед Пантелей совсем глазами плох стал. Да только видел он, уверен был, видел все, о чем говорил, так же четко, как свои ладони. И то, что он видел там, на поляне, еще долго стояло перед его глазами. А видел он рану на боку животного, подстреленного опытной, недрогнувшей рукой. Это была смертельная рана, из нее хлестала кровь. А потом вдруг эта рана исчезла на его глазах, только бледненький рубец остался. Не могло у него уложиться подобное в голове, не было на то никакого разумного объяснения.
Пантелей как завороженный смотрел на место, где недавно лежал лосенок.
– Погоди, погоди, да что же это? – пробормотал он наконец, растерянно переводя взгляд с травы, на которой остались следы крови, на девочку и ее брата. – Да он же раненый был, помереть должон был. Вот тут вот лежал… Погодь, Оля, что это он, а? Почему так вышло-то?
Девочка легко поднялась с колен и пожала плечами, мол, не знаю, как так получилось, я ничего странного не заметила…
– А эти что? – старик обескураженно кивнул в сторону собак, которые пристыженно жались к кустам. И вновь ответом ему было молчание.
Пантелей выругался, развел руками, недоуменно разглядывая Олю.
Вася тем временем побегал по берегу ручья и, найдя место, где можно было его перейти, присоединился к сестре.
– Пошли, Васятка, домой, пора уже. Нам грибов хватит на несколько сковородок, – сказала Оля.
И, оставив ошарашенного, бормочущего что-то себе под нос старика на поляне, они побрели по лесу.
По дороге домой Вася опять задумался. Ему очень хотелось расспросить Олю о диковинном случае, но он не смел и рта раскрыть. Знал, что все равно сестра ничего не объяснит, загадочно так посмотрит и только на смех поднимет. Скажет, глаза есть, сам думай, что видел. А тут думай не думай: непонятно, и все. Лосенок же умирал? И кровь текла… А потом вскочил и убежал, и рана у него затянулась… Нет, не бывает так.
Они прошли сумрачную еловую чащу и, выйдя из леса, двинулись через большое, уже сжатое поле. Погода вдруг испортилась, небо посерело, подул порывистый ветер и начал моросить мелкий, колючий дождь.
– Как бы грозы не было… Правда, бабушка Марфа говорила, что осенью гроз не бывает… Так, иногда… – задумчиво проговорила Оля, озабоченно задрав голову. – А сейчас, смотри, вроде громыхает. И туча вон какая черная идет. Половину неба застит…
– Я грозы страсть как боюсь, – прошептал начавший дрожать то ли от холода, то ли от страха Вася.
– Я знаю, – усмехнулась Оля, забирая у братишки корзинку. – Вот что, Васятка, беги-ка домой, да пошибче.
– А как же ты?
В глубине души Вася тоже считал, что переживаний на сегодня ему хватит, но согласиться сразу было бы некрасиво.
Оля укоризненно кивнула на их добычу:
– А я потихоньку пойду, не бросать же грибы-то… Ведь весь день собирали. Я же не такая трусишка, как ты, – усмехнулась она.
Мальчик некоторое время колебался, но потом малодушно признал, что эту битву за взрослость он проиграл.
И, испытывая немалые угрызения совести, – одной дотащить тяжелые корзины Оле будет трудно, – Вася все-таки припустил со всей мочи домой. Он нестерпимо хотел побыстрее оказаться в теплой избе, съесть краюху хлеба с молоком, а потом прикорнуть где-нибудь у печки и забыть все злоключения этого дня. Завтра он отправится с Митькой на речку искать бобров и ловить рыбу. Авось и исправит свое сегодняшнее недостойное поведение.
Оля проводила Васю снисходительным взглядом, наблюдая, как его фигурка в великоватой телогрейке становится все меньше, превращается в точку, а потом и вовсе исчезает вдали, там, где виднелись дома деревни.
Девочка взялась за корзины – свою, переполненную, и Васину – и с трудом поволокла их по полю. Порывы ветра становились все сильнее, дождь полил как из ведра. И впрямь началась неурочная осенняя гроза. Засверкали молнии, гром раскатывался прямо над головой. Оля испугалась и зашептала: «Перекрестилась бы, да руки заняты…»
Грозы она особо не боялась, даже наоборот, любила побегать под дождем, крича и хлопая в ладоши от восторга, любила вымокнуть до нитки и, вернувшись в избу, переодеться в сухое, сидеть и слушать, как далеко грохочет удаляющийся гром и все слабее сверкают молнии.
Но это было летом, тогда и дождик идет теплый, и все быстро проходит. А сейчас ей почему-то было неприятно. Хотелось поскорее попасть в деревню, оказаться поближе к людям. Она прибавила шагу, но это не очень-то помогло – с такой поклажей не побежишь. К тому же, она старалась не уронить ни одного гриба.
Она решила думать о хорошем – о том, как придет домой, почистит грибы, сварит суп и нажарит картошки, будет что поесть и отцу, и брату.
Молния застигла ее прямо посередине пустого поля, просвистел резкий порыв ветра, в глаза ударила яркая вспышка – молния попала прямо в девочку. Оля вскрикнула и упала, уронив корзины, из которых высыпались грибы.
Перед глазами покатились быстрые огненные круги, в голове разорвался горячий шар. Она почувствовала, как вдоль ее тела скользнуло что-то блестящее и горячее. Потом все исчезло.
Теперь она стала какой-то другой. Вроде бы она, но словно и не совсем она. Все как-то расширилось и при этом удалилось, отодвинулось.
Она видела людей, знала, что это были родные, ее, Оли Акимовой, но она сама уже не вполне была Олей Акимовой. Но знала – вот ее мать. Уже старая, вся в морщинах от тяжелой работы, недугов, забот. А вот братишка Вася, но он какой-то чужой и странный, глаза холодные, лицо сильно изменилось, как будто ему лет тридцать… Но все же она знает каким-то внутренним знанием, что это ее брат.
Узкий тоннель. Как в калейдоскопе кружатся лица, знакомые и незнакомые, мелькают какие-то события, проплывают смутные видения. Вот усатый мужчина с тяжелым, как будто застывшим взглядом. Много ему придется вынести на своих плечах, за многое дать ответ. А вот заснеженный двор, обнесенный колючей проволокой, по углам вышки… Какое-то зарево, как костер, только огромное… Голубой, черный, багровый цвета переливаются, сливаясь, внутри. Зарево разгорается и тут же меркнет.
А вместо него возникает женщина, еще молодая и красивая, губы подкрашены, глаза подведены, гордая осанка, вполне себе приятная женщина. Только Оле страшно смотреть на нее, словно от этой женщины исходит какая-то недобрая сила… Мужчина в сером пальто, в руках у него пистолет, а взгляд спокойный и как бы сожалеющий…
Тело Оли скрутила мучительная судорога, девочку нещадно поливал дождь, крупные капли барабанили по лицу, по раскинутым рукам, худенькой шее и груди. Ватник распахнулся, из-под рубахи выпал крестик на шнурке. Крестик оплавился от удара молнии…
Тик-так, тик-так… Стучат часы с кукушкой. Старый дом скрипит от ветра. И хотя дождь почти кончился, тучи все еще выжимают из себя остатки влаги, еще немного покрапывает. Но природа уже сменила гнев на милость, эта редкая осенняя гроза была бурной, но недолгой.
Васе уже, конечно, задали жару – за то, что сестру бросил. Правда, не по-настоящему, так, поругали слегка, отцу сейчас не до него. Да и сам парнишка успел сто раз пожалеть о своем поступке. Оля лежит на единственной в избе кровати, укрытая лоскутным одеялом, такая маленькая и жалкая, что у Васи каждый раз при взгляде на нее сердце сжимается от боли и сострадания. Если бы он знал, что так получится, выдержал бы, кажется, не только грозу, но и сражения с самыми страшными чудовищами, и с самим Петькой Соломатиным, грозой всех окрестных мальчишек. Только чтобы сестренка не лежала сейчас без движения, как сломанная кукла.
…Прошло уже полчаса, как Васятка прибежал домой насквозь промокший и продрогший, а сестры все еще не было. Отец чинил старые сапоги – он иногда занимался сапожным делом себе в удовольствие, даже брал работу у людей.
Вася сбивчиво рассказал, как их застигла гроза, как он побежал скорее домой, а Оля осталась с двумя корзинами в поле и вот чего-то ее все нет и нет…
– Мало ли где девка укрылась, – заметил Иван, выслушав рассказ Васи.
– Так где же там в поле укроешься? – рассудительно заметил мальчик.
Забеспокоились по-настящему только через час, бросились искать. Нашли девочку на поле, без сознания лежащей на спине в распахнутом ватнике. С головы слетел платок, русая коса вывалилась наружу, а мамкины резиновые сапоги лежат рядом.
Еле-еле разыскали районного фельдшера, дядю Володю, уговорили приехать. Пока суд да дело, прошел еще час. Все это время Оля находилась без сознания. Наконец, пришел фельдшер и склонился над ней, осмотрел девочку, сокрушенно покачивая головой и цокая языком. Смочил ватку нашатырем и поднес к носу. Оля вздохнула, поморщилась и открыла глаза.
– Доктор, как она? – умеряя свой зычный голос, спросил Иван. Все это время он места себе не находил, все ругал себя, что не сразу спохватился, думал, спряталась где-нибудь девка, пережидает непогоду.
Вася исподволь засмотрелся на отца – статный, крепкий, еще не старый мужчина с красивым лицом. Только вот жаль, что любит закладывать за воротник – в глаза это еще не бросается, но уже потихоньку начинают проступать пока еще еле заметные отпечатки его пагубной привычки – опухшие веки, красноватый цвет лица, какой-то жадный и одновременно жалкий взгляд.
– Пневмонии вроде нет, и она сама нетронутая, ни царапинки, ни обширного ожога, только вот тут, на груди, погляди, следы…
Отец нагнулся и действительно увидел аккуратный красноватый шрам – ровно по форме расплавившегося крестика.
– Ты теперь словно Богом отмеченная, – пошутил фельдшер.
Девочка слабо улыбнулась в ответ.
– И больше ничего? – недоверчиво уточнил Иван. – Погляди, может, что просмотрели?
– С ней все в порядке, просто удивительно. Ведь молния ударила совсем рядом…
Дядя Володя даже не мог предположить, что разряд прошел через тело девочки.
– А грибы? Грибы? – Оля с трудом подняла голову и нашла глазами брата, потом охрипшим голосом переспросила: – Грибы принесли?
Вася беспомощно огляделся и виновато покачал головой. В суматохе все забыли о корзинках, они так и остались лежать в поле. Она укоризненно вздохнула и, устало откинувшись на подушку, закрыла глаза.
– Тьфу, ерунда какая, грибы. Мы еще много-много наберем, – утешая девочку, сказал отец, – главное, ты сама-то жива осталась.
– Тебе очень повезло, – серьезно кивнул фельдшер, – немногим удается выжить после удара молнией. Как ты себя чувствуешь?
– Ничего, нормально вроде. Только голова болит и спать хочется, – после некоторого раздумья сказала девочка.
– Ну, это как раз неудивительно, после такого потрясения, – усмехнулся фельдшер.
– Ты спи, спи, касатка, – засуетился отец и подоткнул со всех сторон одеяло.
Руки его слегка дрожали, что не ускользнуло от внимания фельдшера.
– Пошли, – кивнул ему Иван, и они вышли в сени. На улице уже ничто не напоминало прежнего буйства природы – светило неяркое осеннее солнце, на траве блестели капли воды.
– А где ее мать-то? – небрежно спросил фельдшер, сворачивая самокрутку.
Иван поднес ему спичку, скрутил себе цигарку и затянулся пахучим дымом.
– Да в рейсе она. Приедет не скоро, дней через десять. С почтовым вагоном поехала, – неохотно пояснил он, и было видно, что это сообщение почему-то дается ему с трудом.
Фельдшер задумался над его словами, как будто в них был какой-то потаенный смысл, потом сказал:
– Ты ей передай, пусть за девкой приглядывает, хотя бы первое время. А то мало ли чего может случиться. Все же удар был сильный, как потом на организме скажется – неясно.
Иван кивнул, сунул ему деньги и, проводив до калитки, вернулся в дом.
После того как взрослые ушли, Вася робко подошел к кровати и уставился на сестру. Она лежала неподвижно, закрыв глаза.
– Как это? – шепотом спросил он, замирая от любопытства. Оля на вопрос никак не отозвалась, и мальчик решил, что сестра спит и не слышит его. Но через долгих полминуты веки ее вдруг дрогнули, она приоткрыла глаза и грустно спросила хриплым голосом:
– Что – как?
– Ну, там, когда молния… Что ты чувствовала?
– А ничего не чувствовала, – зевая, равнодушно ответила девочка.
В этот момент вошел отец и тут же набросился на сына.
– Ну что, паршивец, загубил сестру? – страшным голосом рявкнул он.
– Пап, не надо, не ругай его… Это я сама, – подала слабый голос Оля, – сама ему приказала. Он меня послушался…
– А ты сама тоже получишь, думаешь, нет, что ли? Удумала – мальца одного вперед отпускать. Кто работать будет, если помрешь? – кричал отец.
Но, несмотря на грозные слова, было видно, что отец не сердится, наоборот, слегка подшучивает над детьми, ждет, как они отреагируют.
Васятка, уже было решивший, что ремня ему все-таки не миновать, облегченно выдохнул. Вроде отец добрый, видать, успел слегка принять на грудь, пока в этой кутерьме искали сестру да бегали за фельдшером.
Иван грузно уселся за стол, откупорил наполовину початую бутылку, плеснул в стакан и махом опрокинул. Крякнул, закусил соленым огурцом и тут же налил еще.
– Пап, может, не надо? – Вася робко потянул его за рукав, но, наткнувшись на стальной взгляд, тут же отскочил. Мешать отцу выпивать – занятие опасное, тут легко можно тумаков получить.
Со стороны кровати раздался легкий вздох.
Дед Пантелей вернулся в этот день домой только к вечеру, задумчивый и молчаливый, такой, что жена только диву давалась. Он решил, что будет держать язык за зубами, но вскоре все же не выдержал и рассказал про лосенка соседу, записному деревенскому сплетнику. Так и пошла эта история гулять по всей деревне. В большинстве своем народ, конечно, не верил в чудесное исцеление, только скептически посмеивался. Предполагали, что или лосенок был ранен только слегка, или старику все привиделось. Но находились и такие, которые, выслушав эту историю, вспоминали и особую Олину проницательность и прозорливость, и не по годам развитую рассудительность, и какую-то взрослую разумность. К тому же это жутковатое происшествие с молнией и чудесным выздоровлением девочки добавляло масла в огонь.
Словом, всяк толковал по-своему, но в итоге как-то решили считать за лучшее, что старик выжил из ума. Но многие про себя стали относиться к Оле все же с некоторой опаской – мало ли наворожит чего. Те же, у кого в семье были какие-то беды, наоборот, воспряли духом, сердце их преисполнилось надеждой – ведь непростая эта девчонка у Акимовых, совсем непростая… Когда беда стучится в дом, тут уже ничего не страшно, кроме нее самой – несчастные люди цепляются за надежду до последнего…
Уже на следующий день Оля начала потихоньку вставать и ходить по комнате. А к вечеру, несмотря на строжайший запрет отца, принялась за работу – мелкую, но столь необходимую в любом хозяйстве: помыть посуду, приготовить еду, подмести горницу, покормить домашнюю живность – болей не болей, а этого за нее никто не сделает. В этом ей никто и помешать не мог – сам Иван все же отправился на работу в этот самый колхоз. После случая с Олей он как будто внутренне собрался и, осознав ответственность за семью, решил взяться за ум – не прогуливать больше работу. Все-таки, может, чего и выйдет из этого колхоза путное. Тем более все равно деваться некуда.
Через три дня Оля уже совсем поправилась, пошла в школу и вновь, как и прежде, бегала по двору, ловко орудовала на кухне, управлялась со скотиной, приглядывала за малолетним братом и вообще волокла на себе весь дом. Только шрам на груди, быстро ставший бледно-розовым, и напоминал о случившемся. Но он не был никому виден – Оля сразу укрыла его рубахой. Такая манера сохранится у нее на всю жизнь – она всегда будет надевать закрытые платья с глухим воротом, чтобы невзначай не открылось не предназначенное для чужих глаз.
И все вроде бы стало, как и прежде. Все, да не совсем. Только Вася и заметил некоторые странности в поведении сестры, такие, что постороннему, да что там – отцу скажи, он только покрутит пальцем у виска и скажет: «Что дурью маешься?» К тому же с отца что взять, не до этого ему, устает на работе. Вечером придет, пропустит стакан и завалится спать.
А вот для Васи эти изменения хоть и казались сущей мелочью, но были вполне очевидны.
Нет, внешне это была та же Оля. Сестра все так же смеялась, шутила, легко бралась за любую работу и споро выполняла ее, но только взгляд у нее стал чуть грустнее, и молчала она чаще, чем обычно, и порой столбом застывала на месте. Раньше такого за ней не водилось.
Всегда у нее в руках все горело, крутилось, вертелось, то нитка с иголкой, то вязальные спицы, то лопата или кирка, то тряпка. Она или шила, или готовила, или вязала, а в свободную минуту, если такая выпадала, тут же хваталась за любимое вышивание. А тут – стоит по полчаса в задумчивости, смотрит вроде как в окно. А взгляд отсутствующий, ничего не видит. Или
Никогда такого не было. Отец ничего этого не замечал. Конечно, где ему.
А вот Вася не на шутку испугался и все искал в сестре признаки того, что ошибся, почудилось ему, но находил только подтверждение замеченным переменам.
Играли они все реже. Раньше, бывало, то в догонялки, то в прятки, а теперь у Оли то времени, то желания нет. И вся она стала какая-то чужая и отстраненная – грустит постоянно, словно томится от какой-то непонятной печали, изнывает от тяжелого груза, словно она взрослый человек, а не ребенок.
И хотел бы Васятка не думать об этом, да не мог – прямо как подменили сестру. И что с этим делать, он совсем не знал, поэтому решил прежде всего дождаться матери и рассказать ей обо всем.
Мать у них была красивая и бедовая. Так говорили про Анну на деревне. Работать в колхозе да по хозяйству ей было тяжело и скучно. Не любила она деревенской жизни, потому и подалась работать на станцию, находившуюся в шести километрах от их глухой, лесной деревни. На станции работал дядя матери – Михаил. Он и пристроил племянницу. Сначала мать убирала вагоны после рейса, потом помогала дежурному по станции, а потом ее прикрепили к почтовому вагону. Она стала ездить с почтой в дальние рейсы – принимала на станциях «корреспонденцию» – детям было не очень понятно это раскатистое слово, – сортировала, сдавала в пункте назначения. Работа эта матери нравилась. Особенно нравилось ей, что на этой работе можно было приторговывать всякой всячиной. На станции у большой реки купишь рыбы вяленой или сушеной, а километров за двести от нее продашь вдвое дороже. Мужики под пиво охотно берут. Да многое можно было придумать, только поворачивайся. И люди кругом, есть с кем словом перекинуться, новости всякие послушать, как люди живут, поглядеть. И в дом чего-нибудь всегда привезти можно, даром что зарплата не больно-то большая.
Конечно, при такой жизни дома она бывала не часто, но жить в деревне она не могла и все подбивала отца продать дом и податься всей семьей на станцию.
– Работу найдешь, там люди всегда требуются… – уговаривала она Ивана.
Но он все медлил, не решался. Ему трудно было расстаться с деревней, где он вырос, где всех знал. И мать, жившую в соседнем селе, тоже оставлять не хотелось. Она уже старенькая, ей помощь нужна.
Вот так они и жили: мать моталась по «рейсам», отец с детьми колотились по хозяйству. Деревенские не одобряли такой жизни: осуждали мать и жалели детей.
Близились холода. Брат с сестрой часто теперь ходили за хворостом, чтобы было чем топить печку: хороших дров ведь не напасешься.
Наконец ударили первые заморозки. В то утро Оля поднялась еще раньше обычного – нужно было сбегать за хворостом, успеть до школы. Вчера она собрала большую охапку, да всю донести не осилила, принесла только половину. Теперь она отправилась за другой половиной. Вернулась домой в начале шестого утра. Войдя в сени, глянула на свои замерзшие красные руки и, скинув на пол вязанку, подула на ладони, пытаясь отогреть их.
И вдруг застыла – в доме послышался знакомый до боли родной голос. Она затрепетала, через мгновение ворвалась на кухню и прижалась всем телом к матери – статной женщине в железнодорожной форме. Иван сидел за столом уже причесанный и умытый, несмотря на ранний час.
– Ну-ну, дай матери с дороги отдохнуть, почитай, вторые сутки не сплю, – рассеянно погладив дочь по голове, проговорила Анна и отстранила девочку от себя. Оля отошла в сторону и уставилась на мать сияющими глазами.
– Ох, какой рейс долгий да длинный был, да еще на каждой станции стояли. Один военный всю ночь пил, говорят, весь вагон перебудил, пришлось сдавать его на Тарховке в милицию, – пояснила Анна.
Она презрительно подняла с пола и кинула на стол сумку, из нее посыпались сушки и упаковки с солью.
– Вот, паек достала, – хмыкнула она.
– Иди, малая, корову выведи, – распорядился Иван, – дай нам посекретничать. Поди, мать столько времени не видел.
Ольга недовольно вздохнула, но послушалась. Правда, выходя, она чуть задержалась в сенях и прислушалась к разговору. Ей отчего-то стало тревожно.
Иван уставился на чуть оттопыривавшуюся, несмотря на широкую форму, рубашку, прикрывавшую живот жены.
– Ты что это, Нюша, вроде как пополнела? – осторожно заметил он, прихлебывая горячий чай из большой кружки.
– Да, есть такое, – односложно ответила Анна, – что, не нравлюсь больше?
– Ну почему? Наоборот.
– А это что? – Анна показала на жирное пятно на столе и, схватив тряпку, с ожесточением принялась оттирать его. – Совсем дом оставить нельзя, приедешь – обязательно что-нибудь сломаете, испортите. Тебе вообще на все наплевать, небось целыми днями водку глушишь.
– Зря ты так, Нюша. Я на работу хожу. А Оля очень хорошо по хозяйству справлялась. Весь дом на ней был, нас, обоих мужиков, обстирывала, готовила, убирала. Несмотря на то, что ей восемь всего. Ну, недосмотрела за чем немного, ничего страшного.
– Ах, вот как, – язвительно заметила Анна, – новую хозяйку себе нашел.
– Зачем ты так? Про дочь-то, – укоризненно заметил Иван.
– Умаялась я вся, места живого нет, а он тут заливается соловьем. Днем и ночью на работе своей треклятой пропадаю, ни секунды отдыха не знаю – принимаю почту, сортирую, сдаю… А ты тут вольготно устроился.
– Что на тебя нашло-то? Чего завелась с порога?
– Да ничего. Я беременная, – просто сказала Анна через небольшую паузу.
Некоторое время Иван оторопело смотрел на жену, потом пробормотал:
– Да что ты? Ты не шутишь? Что это значит? Ты про ребенка скажи, как же это получилось так?
– Вот так.
– Не пополнела, значит? – выдохнул он, как будто осененный какой-то мыслью, показывая на ее живот.
Анна угрюмо кивнула.
– И… и давно?
– Месяца три как уже.
– Как это? Это когда вы во Владивосток ездили? – оторопело уточнил Иван. – Что это такое? – Он никак не мог собраться с мыслями.
– Что-что? То! – она зло сплюнула, кинула тряпку в ведро, села за стол и, обхватив голову руками, заплакала.
– Что? Мой… ребенок? – запинаясь, проговорил Иван, не глядя в глаза жене, не смея поверить в страшное и уже зная, что это правда. – От кого ребенок? – еще раз тупо переспросил он.
Анна молчала, потом вдруг вскочила и зло выкрикнула:
– Да уж не от тебя, забулдыга!
– Как это, Нюша?
– Да тебе вообще на все наплевать, чего удивляешься?
– А от кого? – буднично, тихим голосом, не предвещавшим ничего хорошего, проникновенно спросил Иван. – Ты скажи, от кого?
– Не твое дело, – чуть придя в себя и слегка остыв, произнесла Анна, поднимая руки и будто загораживаясь ими.
– От кого? – заорал Иван и в ярости запустил чашкой, из которой только что пил чай, в стену. Она разлетелась на мелкие осколки в нескольких сантиметрах от головы Анны. Иван отшвырнул стол, как игрушку, и бросился на женщину. В этот момент на кухню ворвалась Оля и принялась с плачем оттаскивать отца от матери. Он стряхнул ее, как котенка, но отвлекся и потерял несколько секунд. Анна уже выскочила из избы и, голося, побежала по улице.
– Ну вот, – разом поник Иван, – не дала мне проучить мамку. А у тебя теперь братик будет или сестричка. Так-то вот.
Он поднял опрокинутый стол, поставил его на место и сел, закрыв лицо ладонями.
– Не надо, папочка, – сидя на полу и потирая ушибленный бок, взмолилась Оля, – не сердись на нее.
Слезы текли у нее по лицу, но она даже не замечала их.
– Не-ет, так дело не пойдет… – горестно бормотал Иван, – ты прости меня, касатка, что ударил, невзначай я.
И, пряча от дочери глаза, он вскочил и сам не свой выбежал из избы.
Боль скоро утихла. Под натиском каждодневных забот Олины тревоги за родителей слегка отошли на задний план, уступив место мыслям неотложным – где взять перловки на суп и когда бежать в сельпо за маслом. Потом нужно было кормить Васятку обедом, после замачивать белье…
К вечеру она совсем забегалась и пропустила момент, когда в дом вошел отец, покидал в мешок несколько своих вещей, рабочие инструменты и тихонько вышел.
Анна, скрывавшаяся весь день у своей подруги – колхозного счетовода Людки, через некоторое время явилась домой. Мужа не было, и она вздохнула с облегчением, ничего не заподозрила. А Оля долго еще потом себя ругала, что не заметила, как ушел отец, не задержала его.
Иван не пришел ни вечером, ни на следующий день.
– Ничего, погуляет, перебесится и вернется, – нервно заявила Анна присмиревшим детям.
А вскоре кто-то рассказал, что отца видели в другой деревне, в доме его матери, и что он пьет.
Через пару дней состоялось небольшое семейное собрание. Говорила мать, Оля и Вася слушали, опустив глаза. Все предчувствовали, что в их жизни грядут большие перемены, только не знали – хорошего от них ждать или плохого…
– Батька ваш свалил, значит, теперь там пить будет, так оно интереснее и проще. Залил глаза и ни о чем не думаешь, – заявила мать, презрительно скривившись. Только так и объяснила она детям отсутствие мужа. И хотя Оля слышала ссору родителей своими ушами и отчасти присутствовала при ней, знала и причину ее, она промолчала.
Анна немного подождала, потом тихо и горько добавила:
– Ничего, сдюжим как-нибудь. Иди, уложи брата, Олюшка. Завтра нам предстоит трудный день.
Они зажили втроем. Иван, хоть и был непутевым, как считала Анна, но все же по хозяйственной части со своими обязанностями управлялся – мог и крышу подлатать, и тяжелые доски перетащить, и дров нарубить, и вообще следил за порядком. Без мужской руки дом потихоньку приходил в упадок – хотя Анна и Оля старались изо всех сил. С Васи-то что взять – кроха совсем, пять с лишним лет. Но Оля, хоть и умелая, но тоже еще дитя малое, а Анна беременная.
Она уезжала теперь недалеко и ненадолго, попросила, чтобы в дальние командировки ее не отправляли – все же на сердце неспокойно: двоих маленьких детей без присмотра надолго оставлять.
Вася и хотел было поговорить с матерью о сестре – да понимал, ей сейчас не до того.
А Оля превратилась в настоящую тень Анны – когда мать была дома, она ходила за ней следом, словно боялась, что та вдруг исчезнет или убежит куда-нибудь. Та с недоумением то и дело замечала взгляд дочери – задумчивый и как будто жалеющий ее. Сначала она только диву давалась, но постепенно это стало ее раздражать, женщина начала покрикивать на Олю.
– Чего вылупилась? Дел нет? Иди корову подои, кричит уже второй час, – вскидывалась она на девочку.
Дочь тут же безропотно бросалась исполнять приказание и на время исчезала, но уже скоро Анна опять ловила на себе мягкий свет ее неожиданно взрослых и, казалось, все понимающих глаз.
Вася переменился не меньше сестры, только в худшую сторону – принялся хулиганить и совсем отбился от рук, доставляя Оле дополнительные заботы. В отсутствие отца он как будто решил, что теперь стал главным мужчиной в семье и может не слушаться женщин.
От отупляющей работы по дому Анна становилась все более раздражительной, ни один вечер не обходился без тычка или затрещины, доставалось и дочери и сыну. Она всегда находила к чему прицепиться и по поводу чего выразить свое неудовольствие. Дети словно постоянно напоминали ей об Иване, и напоминание это было болезненным.
От внимания матери не ускользнул и тот факт, что про Олю ходят какие-то странные слухи.
– Ты хоть знаешь, что люди про тебя болтают? – как-то, моя посуду, спросила она у дочери.
– Про многих всякое болтают, – уклончиво ответила Оля. Она помогала матери – вытирала полотенцем тарелки и ложки.
– Да нет, такое, как про тебя, ни про кого больше не болтают, – возразила Анна, пристально оглядывая девочку. – Что там было, на поляне, а? Мне-то расскажи.
– Так все и было, как говорят.
– Не ври, – закричала вдруг Анна и, не сдержавшись, наотмашь ударила дочь по лицу. – Врешь, чертовка, изобью, выгоню. Ведьма ты, что ли? Говори, что было?
– Ничего, мамочка, – Оля отскочила от матери и начала всхлипывать, – лосенок просто встал и убежал. Я очень хотела, чтобы он выздоровел. Но я не знаю, почему так произошло…
Анна в досаде швырнула тарелку на стол и вышла из кухни.
Настало первое ноября. Оля потом часто вспоминала этот день и неприятно поражалась – почему тогда с утра ничего не подсказало ей, что день этот несет большие неприятности, отголоски которых будут эхом доноситься сквозь годы и необратимо, хоть и незаметно, поменяют жизнь ее и всей их семьи. Все события в жизни связаны невидимыми нитями, и нити эти подчас прочнее канатов. Не разорвать их никакой силой.
Анна в этот день затеяла стирку – на реку из-за холодов ходить уже было нельзя, поэтому она нагрела воды, налила ее в корыто и принялась за дело во дворе. Мало-помалу она увлеклась работой, разогрелась и не сразу заметила, как возле калитки остановился высокий плотный мужчина с рюкзаком за плечами, одетый по-городскому. Он долго наблюдал за женщиной, чему-то молодцевато усмехаясь в усы. Наконец, она почувствовала на себе его прямой нескромный взгляд, обернулась, открыла, было, рот, чтобы дать отпор охальнику, как вдруг узнала его.
– Ты? – Анна выронила узел мокрого белья, которое собиралась развесить на веревке, и оно упало в грязь. И непонятно было в этот момент, чего на ее лице больше – тоски или радости…
– Ну, я. Не узнаешь? – пошутил мужчина.
– Да как же не узнать…
– Ты чего такая, сама не своя? – усмехаясь, он неловко отворил калитку и вошел.
– Разыскал, – охнула женщина, еще не до конца веря своим глазам.
– Разыскал, – подтвердил мужчина, широко улыбаясь и по-хозяйски осматривая двор и хату. – Или не рада, что ли, в конце концов?
– Да ты что, рада я тебе, Витенька, рада, – ошалело ответила Анна, как-то криво улыбнулась и всплеснула руками, – я все не могу понять, не привиделось ли мне, не сон ли это…
Усатый Витенька раскрыл широкие объятья и привлек к себе женщину, потом чуть отстранился, цепким взглядом оглядел фигуру Анны и сразу приметил округлившийся живот.
– На сносях?
Анна опустила глаза и кивнула.
– Мое дите? Ну, пойдем в хату, поговорим.
В доме гость сразу заполнил все пространство – голосом, руками, телом и размашистыми движениями, комната сразу как будто стала меньше. Он много говорил и много ел. Казалось, он находился везде одновременно, от него нельзя было укрыться ни в одном уголке сразу ставшего тесным дома. Даже выгоревший, видавший виды вещмешок, который он поставил у ног, издавал резкий неприятный запах.
– Это солярка, – нравоучительно пояснил он Васе, с любопытством приглядывавшемуся к гостю и его поклаже. – Я же говорил, что приеду. Разыщу тебя и приеду. Чего тебе, думаю, с твоим пьяницей вековать? А тут, оказывается, он и бросил тебя, кстати.
Анну едва заметно передернуло от этих слов, но она ничего не ответила.
– Теперь вместе жить будем. Я взял отпуск надолго, – уверенно продолжал Виктор.
Оля стояла у окна и, теребя занавеску, исподлобья наблюдала за гостем.
Анна хлопотала, накрывала на стол и беспрестанно кивала. Видно было, что она робеет перед Виктором и чувствует себя не в своей тарелке.
– Давай теперь с детьми твоими познакомимся. Пускай подойдут поближе…
Анна махнула Оле и Васе рукой, и они нехотя подошли.
– Ну, что, дармоеды? – Виктор цепко оглядывал ребят, жавшихся к подолу матери.
– Идите, здоровайтесь, – она вытолкнула их вперед, – это дядя Виктор, он теперь будет жить с нами. Заместо папки, – желчно добавила она.
– Не хочу его заместо папки! – закричала Оля и шагнула назад.
– А ну-ка рот закрой, молокососка! – прикрикнула на дочь Анна. Оля упрямо взглянула на мать и вдруг столкнула тарелку с супом, из которой ел гость, на пол. Кусочки картошки и лука разлетелись по полу, некоторые оказались у Виктора на лице и одежде.
Вася заплакал, непонимающе переводя взгляд с сестры на мать, сердцем чувствуя беду.
– Так, – тяжело произнес Виктор, – разбаловала ты их. Ну, ничего, я тут порядок наведу.
И, медленно отряхнувшись и очистив рубаху, вышел из избы. Анна с воплями бросилась вслед за ним, успев бросить на дочь взгляд, который не предвещал той ничего хорошего.
Вечером Анна отхлестала дочь по щекам, приговаривая:
– Ишь, разошлась! Да кто ты такая? Это мой дом, приведу, кого хочу, тебя не спрошу. А не нравится, вали-ка к своему бате. Виктор ничем не хуже Ивана, а может, еще лучше. Будешь с ним жить и папкой называть, поняла?
Оля во время экзекуции не проронила ни слова, только изредка смахивала злые слезы. Анна поразилась строптивости такой обычно покладистой дочери, не перечившей ей ни в чем. «Ну, ничего, видать хорошо, что Виктор вовремя появился. Он ей рога-то пообломает. Все же в доме нужен мужчина, чтобы с детьми управляться, а то распустились. Будет их в кулаке держать, ничего…»
Слухи прокатились по деревне быстро, дошли они и до Ивана – он в ту неделю запил совсем по-черному и целыми днями не вставал с кровати.
Для Оли с Васей наступили тяжкие времена. Над ними словно заволокло некогда светлое небо, и настал вечный сумрак.
Теперь мать совсем не обращала на них внимания, а попреков от нее стало еще больше – Виктор словно ревновал к любой минутке, потраченной не на него, и придирался к детям по мелочам, все время чего-то требовал и был всем недоволен.
В доме стало неуютно и будто темно. Лишний раз Оля и Вася старались не попадаться отчиму на глаза и шмыгали по дому только по необходимости, словно мышки. Каждая встреча с ним была чревата неприятностями.
Очень скоро стало ясно, что по части увлечения «зеленым змием» Виктор намного перещеголял их отца. К тому же, в отличие от доброго Ивана, он обладал крутым и скверным нравом, особенно буйным и агрессивным становился во хмелю, часто поколачивал и детей, и свою новую сожительницу. Но, глядя на милующихся взрослых, можно было подумать, что женщину все устраивает.
Виктор работал на станции, там и познакомились с Анной. Во время Гражданской войны, по его словам, он воевал, по ранению его комиссовали. Сейчас он взял большой отпуск, который ему полагался за какие-то прошлые заслуги, и решил пожить у Анны.
Однажды Оля подслушала любопытный разговор. Виктора не было дома – уехал в областной центр по своим делам.
Анна сидела на кухне с той самой «счетоводкой» Людкой, своей товаркой и главным доверенным лицом. Когда выпадала свободная минутка, подруги любили расположиться на лавке перед домом и, жмурясь от солнца, пооткровенничать по-бабски, поговорить по душам. Сейчас перед ними стояла бутылка водки, которая существенно способствует подобным беседам. Значительная ее часть уже перекочевала в Людкин желудок. На столе лежали чеснок, огурцы, сало, хлеб.
Анна тоже налила себе стопку и сейчас задумчиво смотрела на нее.
– Да брось, Анька, у тебя ж пузо скоро на лоб полезет, зачем тебе хлестать эту отраву? – прикрикнула Люда, – Урода родишь и всю жизнь будешь за ним горшки выносить? Поберегись лучше.
Но Анна, не обращая внимания на слова подруги, медленно поднесла рюмку ко рту и опустошила.
– Ну, туда ему и дорога, – произнесла она, словно какой-то тост.
– Это ты о Ваньке-то?
– О нем… Ишь, сбежал от меня. Раньше кумекать надо было. Я по полтора месяца в рейсе, что он себе думал? А мне тоже ласки хочется и тепла, – зло выпалила женщина, глаза ее повлажнели, она быстро размазала кулаком по лицу мелкие злые слезы.
Людка понимающе кивнула, тоже глотнула водки, закусила соленым огурцом, кинула ломоть сала на черный хлеб и, с аппетитом жуя, заметила:
– Анька, я что-то только одного не понимаю. Он же пьет не меньше твоего Ивана. А то и побольше. Да и по характеру скверный. Какой смысл шило на мыло менять?
Анна только досадливо махала рукой.
– Я тебе скажу как на духу, – продолжала изрядно захмелевшая Людка, – ты с норовом, но какая-то бесцельная. Сама не знаешь, что тебе от жизни требуется, как былинку ветер качает. Когда тебя в оборот берут, так ты на все согласная становишься. Не любишь ты его, помяни мое слово, не любишь. Чего терпеть? Ты сама решай, с кем жить хочешь.
– Да не примет меня Иван обратно, – хмуро отозвалась после долгого молчания Анна, – и не пойду я к нему, незачем.
– Эк, какая ты гордая!
– А этот! Приперся, ждали его, – с неожиданной ненавистью сказала Анна. – Думает, я ему теперь ноги буду мыть от счастья, что взял меня, разведенную навроде как. Конечно, обстирывай его, обихаживай. Что ему, плохо ли?
– Ох, Анька, сейчас мужиков стоящих нет, – пригорюнилась Людка.
– Деньги у него водятся, это правда. Да и на подарки он не жадный – вон все мне из города возит – то бусы какие, то сладости. А это любой бабе приятно, что тут скажешь.
– Ты гляди, думай сама.
– Да я думаю. Только ничего путного не надумала.
– Когда мой Сенька свалил, хоть волком вой, тоска брала, думала, руки на себя наложу, землю грызть хотелось. А теперь ничего, даже рада.
Анна только скептически покачала головой…
Гроза грянула неожиданно. К тому моменту дети даже несколько смирились со своим положением, если не привыкли к нему. Виктор в тот день был с похмелья после долгого запоя. Он лежал, развалившись, на кровати и страдал. Вася возился в уголке с игрушками, Оля хлопотала по хозяйству.
– Пацан, принеси-ка мою бритву, – небрежно бросил Виктор.
Мальчик застыл на месте от ужаса. Дело в том, что бритва отчима и была его самой главной проблемой в последние дни. Эту самую злосчастную бритву Вася испортил. Мастерил себе пароход из дощечек, нужно было изготовить мелкую деталь. Он взял острую бритву и нечаянно сломал лезвие. Он старался не думать об этом, надеялся на чудо – может, отчим забудет про бритву или она сама как-нибудь починится…
– Ну! – в нетерпении гаркнул Виктор. – Что стоишь, олух?
Времени, чтобы сообразить, как поступить, не было, и Вася не нашел ничего лучше, чем принести бритву как есть, испорченную, только соединил место разлома клеем, так, что издали было незаметно.
Виктор взял бритву, и она тут же развалилась у него в руках на две половинки.
– Ты сломал ее, ублюдок! – злобно взревел он. Где-то внутри себя он даже обрадовался – будет повод сорвать на ком-то свою злость, авось, и полегчает. – А ну неси мой ремень!
Вася затрепетал как осиновый лист. Он не раз испытывал на себе тяжелую руку отчима – после порки нельзя было дня два садиться – все равно вскочишь как ужаленный.
– Ну ладно, – Виктор спустил ноги с кровати и самолично отправился за ремнем, потом схватил мальчика за ухо и потащил к лавке.
– Не трогайте его! – бледная Оля, дрожавшая сейчас не меньше Васи, встала на пути Виктора.
– Да ты-то отвали, – Виктор брезгливо схватил ее за плечо и хотел оттолкнуть в сторону, но тут же отдернул руку и вскрикнул. Оля изо всех сил укусила его за палец. От растерянности Виктор отпустил ухо мальчика.
– Беги! – крикнула Оля брату. Вася не заставил себя уговаривать, зайцем проскользнул между ног Виктора и ринулся из дома. Отчим тем временем пришел в себя и грозно наступал на девочку, но она не растерялась и, схватив со стола ковш с горячей водой, плеснула прямо перед ним. Он отскочил в сторону, и Оля тоже выскочила на улицу, догнав брата у изгороди.
– Попадет нам теперь, домой ворочаться нельзя, – прошептала она Васе.
– А ну вернитесь, паршивцы! – раздался на крыльце властный голос матери, которая, услышав шум, проснулась и была уже в курсе событий.
– Никуда они не денутся. Жрать захотят – вернутся, – презрительно изрек Виктор, тоже вышедший во двор и потиравший укушенный палец. – Что ты с ними цацкаешься, не пойму? До старости будешь пеленки им стирать? – и добавил, помолчав: – Ну, теперь пусть только явятся, я им задам. Чувствительно, тварь, укусила.
Оля, прижавшаяся к ограде и державшая брата, главную свою ценность, за руку так крепко, что ему даже стало больно, услышала эти слова, несмотря на то что стояли они далеко – слух у нее был отменный.
– Ни за что! – всхлипывая, крикнула она. – Мы к отцу жить пойдем, а сюда никогда не вернемся. Никогда, слышите? Живи, мамка, с ним сама, а мы не будем.
Анна только покачала головой, и довольный Виктор увлек ее в дом, тщательно запер дверь на все засовы и в довершение еще на огромный крюк.
На душе женщины было неспокойно. Смутная тревога мучила ее. Но в конце концов она решила, что у нее есть Виктор, а скоро будет еще один ребенок. А эти, даже если и исполнят угрозу и убегут из дома, не пропадут, им и с отцом будет неплохо. Она совсем растерялась под натиском всех этих событий.
Затмение нашло, как говорили в их деревне.
Деревня, где теперь жил их отец, была верстах в пяти. Отец ушел к своей матери, слывшей в округе колдуньей. Несмотря на столь зловещее прозвище, бабушку Марфу все знали и любили. Она всегда рада была помочь любому. У кого ребенок захворал, у кого корова пропала, кому любимый человек давно писем не шлет – все шли к бабушке Марфе. У нее по стенам висели пучки целебных трав и кореньев, которые она собирала – каждую травку, каждый корешок в свое время, иную так и при полной луне, да еще шепча при этом свою особую молитву. Иначе снадобье не будет иметь силы.
Для каждого приходящего у бабушки находилось какое-либо лекарство или слово утешения. Иной раз просто поговорит с человеком, и он уходит от нее успокоенный, просветленный. Умела она отыскивать и пропавшую домашнюю скотину. Сосредоточится, задумается, а потом советуют, в каком урочище, на каком лугу, в какой роще искать заблудившуюся корову или лошадь. Чаще всего там и находили. За свои труды бабушка ничего не брала. «Дело божеское, за что ж тут брать?» – обычно говорила она. Ей все же оставляли украдкой десяток яиц или банку сметаны. От этого она не отказывалась, но если приношенье по ее понятиям было очень уж роскошным или дорогим, то обязательно возвращала его дарителю. Оля многому научилась у нее. Ей только не нравилось, когда бабушку называли колдуньей. Она же добрая, всем помогает…
Когда отец пришел к ней жить, бабушка Марфа расстроилась. Она уговаривала Ивана вернуться к детям. «Большие беды ждут твоих деточек, – говорила она, – тяжелые испытания. Пускай хоть в эти годочки порадуются рядом с родителями…» Но отец запил и не хотел ее слушать. Бабушка и без того была уже слабой, а тут от огорчения совсем разболелась и вскоре умерла. Оля, когда услышала о смерти бабушки, долго плакала, что не попрощалась с ней. На похороны они ходили вместе с Васей, мать не пошла. Там были незнакомые люди, бабушка, лежавшая в гробу, казалась какой-то чужой.
Оля плакала всю обратную дорогу домой. Как же теперь будет… А потом бабушка приснилась ей, и они долго разговаривали. Проснулась Оля спокойная и умудренная. Бабушка снилась ей часто. У девочки после таких снов как будто прибывало силы.
Взявшись за руки, дети пошли к отцу. Ветер дул им в спину, словно подталкивал идти быстрее. Все было бы хорошо, если бы он не был таким ледяным и пронизывающим. Пока шли, ранние осенние сумерки сгустились в непроглядную тьму, так что они с трудом отыскали избу бабушки Марфы.
Оля постучала в дверь, но никто не отозвался. Дверь оказалась незапертой. Ребята осторожно приоткрыли ее и вошли.
– Папка! – крикнула Оля в темную пугающую пустоту.
Никто не отозвался. Но дом не молчал: поскрипывали под ногами половицы, дребезжало под ветром оконное стекло, скрипнула от сквозняка дверь, в углах шуршали и попискивали мыши. В доме, затянутом паутиной, с вылезшими из стен неряшливыми космами пакли, с травой, проросшей в щели пола, шла своя неведомая, потаенная скрытная жизнь. Даже Олю охватила зябкая тревога. А Вася пристроился за ее спиной и вздрагивал от каждого шороха.
Отца они нашли в дальней комнатушке, похожей на чулан. В темноте слабо синело маленькое окошко, в которое стучал разгулявшийся ветер. Иван неподвижно сидел в темноте за столом. Перед ним стояла полупустая бутылка самогона. Он был мертвецки пьян.
– Папка, папка! – затеребила отца Оля. Он слегка дернулся, очумело заозирался вокруг, потом взгляд его остановился на детях, он моргнул, присмотрелся и блаженно улыбнулся:
– Касатка!
Иван, наконец, понял, что дети ему не почудились, а пришли на самом деле, но все же никак не мог взять в толк, что произошло.
– Что стряслось, касатка? – спросил он, еле ворочая языком, слова у него выходили свистящие и непонятные.
Оля не сразу разобрала, что он сказал.
– Можно мы у тебя переночуем? – спросила девочка.
Но Иван уже заснул – на всю комнату раздавался прерывистый храп.
Оля вдруг замерла, напряглась. Васе даже показалось, что у нее стали светиться в темноте глаза. Она подошла к отцу, обняла его и начала просить его каким-то низким, незнакомым голосом, точно повторяя молитву:
– Батюшка, родненький! Пожалуйста, больше не пей! Ты такой хороший, добрый… Больше не пей, очень тебя прошу, не пей, не пей, не пей…
– Он тебя не слышит, – испуганно прошептал Вася.
Оля покачала головой и продолжала негромко говорить все тем же низким, чужим голосом:
– …Не пей… зайди вино за холмы и горы… привяжись к лихому человеку, который добра не сделает… во веки веков отвяжись…
Васе плохо было слышно, он боялся темноты и чужого голоса сестры. Он посмотрел на сестру, на отца и почему-то заплакал…
А в доме Анны между тем разгорелся скандал. Виктор, так и не сумевший найти выхода своей ярости и выпустить пар, зато успевший хорошенько опохмелиться, по какому-то пустяку прицепился к женщине. Но она и сама была зла и раздражена из-за того, что дети сбежали, и виновником этого считала сожителя. Сначала они вяло переругивались, затем Виктору это надоело, и он дал ей оплеуху. Анна терпеть не стала и, схватив первое, что попалось под руку – какую-то миску, швырнула ее в сожителя, попав ему точно в лоб. В Викторе тут же проснулся зверь. Анна отлетела к стене, а затем кубарем покатилась по горнице.
Он начал пинать ее, вкладывая в эти удары всю накопившуюся злость. Она пыталась руками закрыть живот – но безуспешно, он метил именно туда. Наконец, Анна доползла до кровати, забилась под нее и затихла. Виктор не стал преследовать свою добычу, он устал. Выпив залпом стакан водки, рухнул на кровать. Грузно поворочавшись, он вскоре захрапел на весь дом.
Только через час Анна, вытирая слезы, осторожно выбралась из-под кровати и, поглядев с ненавистью на Виктора, вышла, оставляя за собой кровавые следы.
Под утро она подошла к храпящему сожителю и долго смотрела на него, сжимая в руке большой кухонный нож.
С приходом детей в жизни Ивана произошли перемены, да такие, что, скажи ему кто раньше, – он ни за что бы не поверил.
Начать хотя бы с того, что на следующий день Иван проснулся не как обычно – за полдень с похмельной тяжестью в висках, а ранним утром, когда еще и петухи не пропели. Нет, голова болеть-то болела, и во рту словно кто нагадил, но вот в теле появились какие-то новые ощущения. Он разом открыл глаза и с удивлением понял, что сна у него ни в одном глазу. В башке хоть и гудело, но ум был ясный, как будто промыли его изнутри и вынули оттуда всю скверну.
Иван был так удивлен этими переменами, что не сразу даже сообразил, кто он и где находится. Потом немного пришел в себя, покрутил головой и увидел лежавших на старой скамье детей, укрывшихся грязными тряпками и прижавшихся друг к другу. Утром в старом доме было особенно зябко, и они дрожали во сне от холода. Он совершенно не помнил, откуда они тут взялись, и сперва почему-то испугался.
Иван с трудом приподнялся на кровати – все тело ломило. Он попытался прокрутить в памяти вчерашний день – может, подрался вчера с кем? Да нет, вроде из дома не выходил. Или упал и расшибся – такое ведь тоже бывало?
Поискал глазами на столе – не осталось ли после вчерашнего на дне бутылки? И вправду осталось – глотка на два. Но, как ни странно, вид спиртного не вселил обычного возбуждения, пить ему не хотелось. Вместо этого он отправился в сени, зачерпнул ковшом ледяной воды из ведра, глотнул и тут же выскочил из избы. Его выворачивало наизнанку, живот скрутила острая боль, будто бы он глотнул не воды, а расплавленного железа. Организм, привыкший к отраве, воспринял воду как яд.
Никогда ему еще не было так худо – даже в самое страшное похмелье.
«Помираю, – подумал Иван, – допился…» Ему стало жаль свою пропащую жизнь, хотя одновременно он испытывал нечто вроде облегчения. Сейчас отпустит…
Но он ошибался. Его скрутила очередная судорога, затрясло, и он потерял сознание. Очнулся Иван примерно через час. Казалось, в нем не было живого места – болело все. Желудок скрутил сильный спазм, и Ивана вырвало. Рвота не прекращалась несколько минут. Когда, наконец, приступ прошел, он глубоко вздохнул и застонал – раньше казалось, что хуже уже быть не могло, так нет же, оказывается, могло.
Но с этого момента неведомая напасть стала отпускать его – минут через десять он нашел в себе силы встать на четвереньки, потом поднялся, хватаясь за изгородь. Боль потихоньку отпускала, тошнота уходила.
Вместе с рвотой из него точно вышла вся скопившаяся внутри грязь. Несмотря на слабость, он чувствовал неимоверное облегчение. И все же он боялся разжать руки, вцепившиеся в изгородь, его шатало.
По улице прошел пастух, гнавший на выпас коров. Он неодобрительно посмотрел на Ивана и, не поздоровавшись, покачал головой.
А Ивану неожиданно становилось все лучше и лучше – уже на твердых ногах он подошел к колодцу, с удовольствием окатил себя ледяной водой и отправился в избу. Проходя мимо старого зеркала, запыленного и потемневшего от времени, он впервые за долгое время бросил мимолетный взгляд на свое отражение и ужаснулся – помятый, небритый, с мутными глазами, он выглядел лет на десять старше своего возраста. В доме он сел на стул и долго сидел, не шевелясь, погруженный в раздумья.
Сзади раздался какой-то шорох, Иван вздрогнул и обернулся. Он совсем забыл про детей. Вася спал, причмокивая во сне, а вот Оля уже проснулась и, улыбаясь, глядела на отца.
– Касатка? – Иван прочистил горло, ему было неловко. – И давно ты за мной подглядываешь?
Оля молча кивнула и опять заговорщицки улыбнулась, словно проведала какую-то отцову тайну.
Он посмотрел ей в глаза, и ему показалось, что она знает все, что с ним произошло. Его даже передернуло при этой мысли. Еще не хватало…
– Пап, ты не будешь больше пить? – даже как будто утвердительно спросила Оля.
– Нет, – легко ответил Иван и сам удивился – что это он такое говорит? Почему не будет? И понял – нет, не будет. Мысли о выпивке теперь вызывали у него отвращение, пить не хотелось так, как не хотелось бы выпить касторки или рыбьего жиру.
– Посмотри-ка в зеркало, – вдруг попросила Оля.
– Зачем? – оторопел Иван. – Да я только что смотрел. Ничего хорошего не увидел…
– А ты еще раз глянь, – лукаво улыбнулась дочь.
Он с сомнением усмехнулся, подошел к зеркалу, смахнул пыль и обмер. Еще недавно почти старик, теперь он выглядел свежим и молодым. Даже цвет лица был как у младенца, глаза стали ясными, плечи распрямились, морщины разгладились. Иван недоуменно застыл, точно прислушиваясь к своим ощущениям, потом обернулся и увидел счастливые глаза Оли. Она засмеялась:
– Ты почаще в зеркало смотри.
От ее звонкого смеха проснулся Вася, он потянулся, протер глаза и, увидев смеющихся отца и сестру, тоже невольно заулыбался.
– Говоришь, обижает вас мамкин хахаль? – почему-то весело спросил Иван.
Оля утвердительно кивнула.
– Ну, тогда идите жить ко мне. Будем вместе с хозяйством управляться. Заживем, ребятушки! – дурашливо закричал он и, схватив сына, подкинул его вверх. Мальчишка заверещал от восторга.
– Разбалуешь. Он меня не слушается, – насмешливо пожаловалась девочка. – Вот я обещала тебя к отцу свести, – сказала она Васе, – он тебе воспитание устроит.
– А я слушаюсь, – возразил Вася, – а теперь, с батей, буду еще лучше слушаться.
– Не будете по мамке скучать? – серьезно спросил Иван.
– Наверно, будем, куда от этого деться, – рассудительно заметила Оля, – да только ей сейчас лучше без нас. А тебе лучше с нами.
Иван внимательно посмотрел на дочь:
– Задумала, хитрюга, что-то и молчит. Ну, ладно. По-моему, пора завтракать, – возвестил он, и ответом был ему счастливый визг детей.
Довольно быстро Иван привел дом в порядок. Теперь, когда он забыл о пьянстве, оказалось, что у него высвободилось много времени, и он с утроенной энергией принялся за дела.
«Она высасывала жизнь из меня, треклятая, сил лишала…» – рассказывал он дружкам, заходившим в гости. Те только недоверчиво переглядывались и косились на хлопотавшую по хозяйству Олю. А потом как-то быстро прощались и уходили.
Девочка почти полностью взяла на себя хозяйство, уже приученная, она легко с ним справлялась. Днем она прибегала из школы и тут же бралась за дело.
Школа была в Лошаково, в старом бревенчатом доме. Там же, при школе, жила и учительница – Надежда Захаровна, молодая и энергичная. Она давала Оле книги из своей библиотеки, рассказывала о Москве, где училась, показывала фотографии и открытки с видами столицы. Вот-вот в деревне должны были открыть новую школу – десятилетку, а пока Надежда Захаровна была одна за всех: учила и читать, и писать, и рисовать, преподавала и историю, и географию. Оля была ее любимицей. Несмотря на домашние хлопоты, девочка хорошо училась, много читала, внимательно слушала рассказы Надежды Захаровны и все запоминала.
– Тебе, Оленька, обязательно надо учиться, развиваться, – вздыхала Надежда Захаровна, глядя на огрубевшие от домашней работы руки девочки, – с твоими способностями ты многого достигнешь. И дается тебе все на лету, и тянет тебя к знаниям, я же вижу. Жалко будет, если не выучишься…
Оле и самой хотелось учиться, хотелось читать умные книги, узнавать новое. Работы, правда, было много, но она не жаловалась: радовалась, что жизнь у них потихоньку налаживается, отец работает, Вася подрастает…
Частенько по вечерам все втроем они усаживались на завалинке. Отец доставал старую гармошку и, вспоминая молодость, наигрывал на ней незамысловатые мелодии. Оля тут же подхватывала их и начинала петь. Васятка часто не удерживался и пускался в пляс. Они громко смеялись и дурачились.
Как-то в один из таких вечеров рядом с их домом остановилась женщина. Увлеченные песней, отец с детьми не сразу заметили ее. А она, словно забывшись, слушала и смотрела на них во все глаза. Иван первый поймал ее взгляд – затравленный, замученный и усталый. Анна как будто постарела разом лет на пять.
Иван растерянно сжал меха, гармошка издала протяжный стон. Оля замолчала, только Васятка все еще приплясывал и усердно перебирал ногами. Но и он вскоре остановился, будто замерев в танце. Все молчали, не зная, что делать. Наконец, Анна с досадой резко мотнула головой и, не проронив ни слова, быстрым шагом прошла мимо.
Время шло, как-то незаметно наступила зима. Под Новый год Оле приснился сон. Будто бы идет она по деревне – и неясно, то ли лютая зима на дворе, то ли жаркое лето. Входит в свою избу – ищет мать, но той нигде нет. А в сенях и комнате толпится народ – бабки, мужики, толкуют о чем-то, шум, гам. У окна на табурете сидит Виктор и чинит сапоги, не обращая ни на кого внимания. Оля удивляется, ведь точно так же сидел и сапожничал отец. Она покидает хату – ей тут делать нечего, и идет дальше. И замечает, что из домов выходят люди и куда-то направляются, небольшие группы стекаются в ручейки, которые на главной улице превращаются в настоящую толпу. Все идут молча. Оля присоединяется к людям и тоже идет со всеми. В толпе она видит бабушку Марфу, та машет ей рукой, но не подходит. Люди отводят глаза от девочки, никто не смотрит ей в лицо.
«Это потому, что я ведьма? – думает Оля. – И меня все боятся?»
Они идут через какое-то поле, и девочка видит, что оно заросло грибами, все поле в грибах: собирай – не хочу. Но Оле сейчас не до этого, ей нужно куда-то дойти. Толпа все ширится, и вот уже вся деревня растянулась через поле.
Становится понятно, что все направляются в церковь, расположенную на другом берегу реки. Люди чинно входят внутрь. Оля дожидается своей очереди и тоже проскальзывает туда, попутно отмечая про себя, что вся деревня никак бы не поместилась в хоть и просторной, но все же не такой уж большой церкви. К тому же в ней давно уже устроен склад сельхозинвентаря.
Оля пробирается вперед, хотя ее толкают со всех сторон, и видит, что перед алтарем стоят два гроба. Но рассмотреть их не удается – их тут же выносят. Несколько мужчин несут их на плечах на кладбище, которое расположено здесь же, неподалеку. Оля отправляется следом, люди потихоньку куда-то исчезают. И вот она уже у могилы. Теперь никого рядом нет, только она и почему-то Виктор. Он пришел – как был в избе – в рабочем фартуке, с сапогом и шилом в руках.
– А это ты мать погубила, – между делом замечает он.
Тут Оля в ужасе понимает, что в гробу лежит ее мать, Анна.
– А кто тут? – заплетающимся языком шепчет она, показывая на маленький гроб, но Виктор не отвечает.
Девочка поворачивается к Виктору и в неизъяснимом ужасе видит, что лица у него нет – вместо него плоский кожаный блин.
Она хочет закричать, но крикнуть не может, ноги тоже не слушаются ее. Через бесконечные секунды гигантским усилием воли она заставляет голос прорваться наружу. Сначала тихо, как будто из-под воды, потом громче и громче раздаются ее вопли…
Проснулась она от собственного крика. Перепуганный отец держал ее за руки.
– А? Что? – первое время Оля не могла понять, где находится, и отличить морок от яви. Слезы катились по ее лицу, но она не делала даже попытки их вытереть.
– Касатка, дурной сон, что ли, приснился? – встревоженно спросил Иван. – Я уж перепугался, думаю, что воры в дом залезли или еще что…
– Да, сон, – рассеянно согласилась Оля.
– Ты вот что, выпей отвару мяты, – заботливо предложил Иван, – приготовить?
– Да, спасибо, – так же отстраненно, еще не вполне в себе, кивнула Оля.
Иван вышел, а девочка тем временем соскочила с кровати и, схватив какую-то рогожку, накинула ее на плечи и выскочила из избы. Порыв сильного ветра ударил ей в лицо, она чуть покачнулась, но, не колеблясь ни секунды, бросилась со двора на ночную улицу. Бушевала настоящая метель, но девочка упорно продвигалась к своей цели. Проваливаясь в сугробы по колено, набрав полные валенки снега, она долго шла по заметенной дороге и, наконец, добралась до дома матери.
Окна были темными – там уже спали. Оля бросилась к двери – заперта. Тогда она принялась барабанить в нее со всей мочи. Ей долго не отпирали, наконец, послышались шаркающие шаги, невнятное ворчание, а потом раздался голос матери:
– Кто там?
– Это я, – тоненьким голоском просипела продрогшая до костей Оля.
В проеме показалась заспанное лицо Анны, которая была совсем не рада приходу дочери. Она с недоумением смотрела на нее, потом спросила:
– Чего тебе? Ошалела, что ли, в ночь-полночь являться?
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Оля, и, слегка оттолкнув удивленную таким обхождением Анну, девочка прошмыгнула в дом.
Мать, зевая, в ночной рубашке, под которой круглился уже большой живот, отправилась следом. Она тяжело села на постель и, раздраженно посмотрев на дочь, спросила:
– Так чего ты приперлась-то? Случилось что? И Виктор уехал…
– Мамочка, – глотая слезы, заговорила Оля, – только запомни мои слова, запомни, что бы ни случилось. Ты сейчас, может, и осерчаешь, но запомни на потом.
– Да в чем дело-то? – нетерпеливо поинтересовалась Анна. – Ты как в горячке или бреду, – заметила она.
– Умоляю тебя, мамочка, не убивай дитя. Как бы дело ни повернулось – оставь его.
– Да о чем ты? Ты белены, что ли, объелась? – недовольно вскрикнула Анна.
Но с Олей приключилось нечто вроде истерики, ее было не остановить:
– Клянусь, чем хочешь, что угодно сделаю, в ногах валяться буду, но прошу – не убивай. Ведь это будет стоить жизни тебе самой.
– Ты с ума сошла, – рассердилась женщина, – совсем свихнулась? Врываешься ночью в дом и несешь всякую ерунду. Ушла к отцу жить – так ушла, нечего теперь ко мне приходить и жизни учить, мала еще. Ишь, чего надумала…
Сгоряча она ударила девочку, получилось неожиданно сильно. Анна даже испугалась. Но Оля не обратила на удар внимания.
– Не убивай ребенка! – истошно закричала она. – Помни, его смерть тебя убьет. Запомни это, что бы ни было – и не слушай его. Он плохой.
– Ну, хватит чушь нести, – Анна, грузно встала, – ложись лучше, куда в такую погоду… А утром в школу…
На следующий день Иван хмуро рассматривал синяк на лице дочери.
– Они у меня за это ответят, – заявил он Оле, – ты не с ними живешь, и бить тебя они не имеют права. Я на стерву управу найду, если надо и в суд пойду.
При этих словах девочка вдруг затряслась как в лихорадке, сползла с лавки на пол и, опустившись на колени, быстро зашептала:
– Папочка, я только умоляю, умоляю, ничего не делай ей за этот синяк. Я не часто тебя прошу о чем-то. Ну, пожалуйста!
Отец изумленно взглянул на дочь:
– Это еще почему?
Оля только сокрушенно покачала головой:
– Я умоляю! Дай слово.
– Даю, – твердо сказал он, помолчав, – слово сдержу, но зачем тебе это, не знаю. Дурость какая-то…
И, с досадой махнув рукой, вышел.
Вскоре после ссоры, закончившейся потасовкой, Виктор уехал в город. «По делам…» – туманно ответил он на вопросы Анны. Они к тому времени кое-как помирились. Уезжал он каким-то сосредоточенно-серьезным, а вернулся совсем хмурым и сумрачным. Правда, подарков Анне привез много – а их она любила. Колечко с затейливым украшением, шаль блестящую, расписанную цветами, колбасу какую-то деликатесную – такую, что Анна отродясь не пробовала.
– Ты чего такой мрачный, а, Вить? – улыбнулась женщина, примеряя обновки перед зеркалом и любуясь собой.
– У тебя пузо скоро лопнет, – недовольно буркнул он.
– Ну да… Что-то я тебя не понимаю, Витюша. Ты же знал, сам согласен был на дите. А тут вроде как не рад? Я ведь тебя на аркане в отцы не тащила.
Он кивнул:
– Так-то оно так, – и быстро перевел разговор на другую тему.
Но какая-то мысль не давала ему покоя, вечером он снова завел прежний разговор. Тяжело вздохнув и не глядя в глаза женщине, он сказал:
– Аня, тут такое дело… Вот… возьми, – и протянул ей какой-то сверток.
– Что это? – испуганно отпрянула Анна, какое-то неприятное предчувствие охватило ее.
– Да подумал я, посоветовался с матерью – я к ней в гости по пути заезжал, и решил… Знаешь, я понял точно, что ребенок мне не нужен. Ты прости, что так поздно про это говорю… Не сразу сообразил. Ты не бойся, глянь, – с этими словами он развернул бумагу. В ней лежал маленький пузырек темного стекла.
– Как не нужен? – выдохнула Анна. – Да ты же говорил…
– Я снадобье хорошее достал, – перебил он ее, – выпьешь – и никакого ребенка – только крови немного.
– Уже ведь скоро рожать, самое крайнее – через месяц, – испуганно прошептала женщина.
– Это иностранное лекарство, от него никакого вреда не будет, даже на таком большом сроке. Баронесски ихние и миллионерши всякие его используют – и ничего…
– А почему же так-то, Витя? – Анна обессиленно опустилась на лавку, небрежно стянув с шеи подаренный платок.
– Я решил, Нюша, ребенок нам пока не ко времени. У тебя и свои дети есть, а мне без него проще. Работа у меня с разъездами, денег платят мало. На что его кормить будем?
– Да где ж мало? – растерянно прошептала Анна. – Нам хватит, зачем нам разносолы?
– А зачем нам лишний рот? – продолжал Виктор, не слушая женщину. – Будем вдвоем пока жить, я так считаю.
– Он же уже большой там вырос, – содрогнулась женщина, говоря будто бы самой себе, не слушая уже своего сожителя.
– Что? Где? – оторопело уточнил Виктор.
И тут Анне как ударило в голову – вспомнила недавние слова дочери, и какой-то нездешний страх обуял ее. Она попятилась от Виктора как от привидения.
– Смерти моей хочешь? – прошипела она.
– Да ты что? – ошеломленно возразил он. – Что с тобой?
– Уходи! Уходи! – Она как в беспамятстве вскидывала руку, указывая на дверь.
– Я тебя, Анна, не понимаю, – сухо ответил он, – я тебе дело говорю. Не хочешь делать аборт – не надо! Только и меня тут тогда не увидишь.
– Ну и убирайся, подонок! – прорычала она.
– Прекрасно, не задержусь. Я как раз подумывал к жене вернуться.
– Ах, у тебя и жена, оказывается, есть, сволочь? А говорил, не женат.
– Так мы разошлись. А тут она назад позвала, – ухмыляясь, пояснил Виктор. – Счастливо оставаться!
В тот же вечер он собрал свои вещи и уехал, оставив сожительницу в крайне смятенном состоянии духа.
Анна не находила себе места и даже решила проведать детей. Все же сердце у нее не каменное, свои кровиночки, просто не заладилось у них. Пора и опомниться…
Оля была дома одна и готовила нехитрый обед – суп да оладьи. Увидев на пороге мать, она как будто ничуть не удивилась.
– Смотрю, ожидала меня, – неловко усмехнулась Анна, застыв на пороге, и тут же поправилась, сменила тон, глухо и виновато проговорила: – Ты меня прости, доченька, за все. Прощения просить я пришла. За то, что ударила тебя тогда, прости. Сгоряча я, дура была слепая. Не видела, что под носом творится.
– А я и не сержусь вовсе, забыла уже давно, – улыбнулась дочь, – что не проходишь? Садись, в ногах правды нет.
Анна неуверенно прошла в горницу.
– А где Ваня? – спросила она, помолчав.
– Да на работе, в колхозе. Он больше не пьет, – чуть хвастливо сообщила Оля.
– Знаю, знаю… Люди говорили, он вроде как переродился. Видно, хорошо ему без меня, – горько сказала Анна.
Оля ничего не ответила. Мать задумчиво потеребила бахрому скатерти, потом кивнула на нее.
– Новая? Тут отродясь такого не было.
– А это мы завели… У нас теперь тут много чего появилось, – приветливо ответила Оля, исподтишка наблюдая за матерью. Та мялась, хотела сказать что-то важное, но никак не решалась. Наконец, она поднялась и направилась к двери.
– Постой, – кинулась за ней дочь, – куда ты?
– Как думаешь, простит меня Ваня? – собравшись с духом, спросила Анна. – Верно, простит, он добрый… Как было бы славно! Помирились бы мы, да жили б все вместе… Ведь может быть такое? – она с надеждой взглянула на девочку.
– Про счастье ничего не скажу, но долго нам с батей жить не придется, – тяжело вздыхая, сказала девочка, отходя к столу.
– А что ж так? – изумилась мать.
Оля долго молчала, потом, словно решившись, прошептала:
– Помрет он скоро, батька-то наш…
Анна испуганно вскинулась:
– Ваня хворает? Чего с ним? Что он тебе сказал?
– Он-то ничего не сказал, сам еще не ведает… А только жить ему осталось до следующей весны. Я
Анна ошалело поглядела на дочь, села на стул и долго молчала, потом, сжав губы, выдавила:
– Ну, сколько отмерено – столько отмерено… С ним хочу жить.
Схватки начались в полдень. С самого начала все пошло плохо – стало ясно, что Анна никак не может разродиться. Деревенская повитуха мрачно причмокивала губами, качала головой и никаких прогнозов не давала. По тем временам звать врача или хотя бы фельдшера было не принято.
– Либо дите, либо Анна, либо оба сразу умрут, – помяните мое слово, – говорила собравшимся женщинам худая сухонькая старушонка, вредная и слегка выжившая из ума. Про нее ходили слухи, что ее поколачивал сын-бобыль, и потому она была зла на весь свет.
– Да типун тебе на язык, – в сердцах плюнула бабка Агафья, – что ты такое говоришь.
– Да Анна в бреду уже пять часов, тут, и правда, дело худо, – заметила другая соседка.
Вдруг в круг взрослых протиснулась Оля.
– Пустите меня к матери, – насупленно, ни на кого не глядя, попросила она. На ее личике заметно проступили следы мучительного напряжения, как будто она силилась решить трудную задачу, да все никак не выходило.
– Куда ты, куда, такое детям нельзя видеть! – всполошились женщины. На девочку зашикали, со всех сторон раздавались ахи и охи.
– Пустите меня к матери! – сжав кулачки, закричала девочка.
– Нечего тут ребенку делать, – возразила бабка Агафья.
Но тут из горницы раздался слабый голос роженицы:
– Пустите ее.
Женщины ахнули: пришла в себя?
Пока никто ее не остановил, девочка быстро прошла к матери. Та лежала на постели, бледная, без кровинки в лице. Только увидев дочь, она в беспамятстве откинулась на подушки. Оля села рядом с ней, взяла за руку и начала что-то шептать. А через полчаса Анна как-то глубоко вздохнула, пришла в себя и села на постели. А еще через пятнадцать минут на свет благополучно появился здоровенький мальчик.
Теперь Ольга почти все время проводила у матери – помогала управляться с младенцем. Та все еще была слабая после родов, еле вставала.
Иван у дочери не спрашивал, где та пропадает, только хмурился.
Как-то все же спросил, будто невзначай:
– Как Анна дите-то назвала?
– Владимиром, – чуть замешкавшись, ответила девочка.
Он помолчал, потом кивнул, будто одобряя.
– Ты б сходил к ней, а? – умоляюще попросила Оля, заглядывая ему в лицо. Но он неожиданно рассердился, и вышел из избы, громко хлопнув дверью.
Но через несколько дней он снова не выдержал, смущаясь, спросил, на кого похож малый.
– Весь в мать, – улыбнулась Оля.
– А Анне не нужно ли чего?
– Да вроде все есть.
– Понятно, – насупился Иван.
Тем же вечером он постучался в хату Анны и, осторожно протиснувшись внутрь, тихо сказал:
– А я к тебе, Анюта…
С апреля Акимовы стали жить все вместе – Иван с детьми снова перебрался в дом Анны. На деревне посудачили, посудачили да и перестали…
А в самом конце мая Ольга вновь увидела чудной сон.
На этот раз ей снилось какое-то другое, чужое село, в котором она никогда раньше не бывала. Девочка стояла перед полуразрушенной церковью, в последнее время много церквей превратили в неприглядные развалины. Светило яркое солнце – все вокруг так и дышало жизнью. Оля решила обойти храм. На пустыре за храмом в зарослях бурьяна виднелся ветхий сруб заброшенного колодца. Оля услышала приглушенные крики. Она подошла к покосившемуся, заросшему мхом срубу и заглянула внутрь. Далеко внизу чуть поблескивала застоявшаяся вода, а на дне, примостившись на каком-то выступе, сидел, дрожа от холода, мальчик примерно ее возраста и плакал.
Проснувшись, Оля удивилась – сон помнился ей до мелочей, словно все это происходило наяву. Она рассказала его матери.
Анна задумчиво выслушала дочь и спросила:
– А колодец-то какой был?
– Такой старый, весь во мху и лишайниках, на цепи крюк ржавый, и одно бревно толстое рядом лежит – вроде как чтобы сидеть на нем.
– А церковь? – быстро спросила Анна. – Церковь какая?
Девочка наморщила лоб, потом сказала:
– Да там стены одни… Внутри на них остались синие и позолоченные полосы. Она у луга стоит. А за лугом речка.
– Странно… – прошептала Анна, – ну, ладно, дочка. Иди-ка в школу, опаздываешь небось.
Описание местности вокруг церкви девочки очень напоминало Анне одно из сел округи, часах в полутора ходьбы от Лошаково. Там у нее жила родня.
Оля ушла в школу, Вася побежал гулять на реку с мальчишками, а у Анны все не шел из головы сон дочери. Еще свежо в ее памяти было предупреждение девочки про то, чтобы она не губила ребенка. Что-то тут есть… Конечно, это могло быть просто совпадением, но…
Анна попыталась было заняться хозяйством, но все валилось из рук. Наконец, она плюнула и решилась – запеленала младенца и отправилась в Сныхово. Так называлась деревня, подходившая под описание Оли.
«Ходу не так уж много, зато все сомнения развею…» – подумала она.
Шла она медленно, но часа через два была на месте. Едва Анна вошла в село и показались первые дома, она тут же увидела свою двоюродную тетку Арину.
После приличествующих случаю приветствий, причмокиваний над Володенькой Анна спросила как бы невзначай:
– Теть Арина, у вас тут никто не пропадал?
– А ты откуда знаешь? – насторожилась та.
– Да так, слышала.
– Точно, парень пропал один, – энергично закивала тетя Арина и тяжело вздохнула, – со вчерашнего дня всем селом ищем.
– А кто?
– Да Петя Смирнов. Хороший был мальчик, добрый, единственный сын у родителей. А они высокие должности занимают в нашем-то колхозе… Да толку-то что? – она безнадежно махнула рукой. – Надежды уже никакой нет, что найдется. Искали, искали – нетути нигде. Думают, волки утащили.
– Да какие же здесь волки-то? – подняв брови, удивилась Анна.
– Знамо какие… К тому же некуда ему больше деться – все перерыли. Убежать он не мог – мальчик домашний был, смирный.
– А вы это… – Анна опустила глаза, – смотрели в колодце-то за церковью?
– Да нет вроде, – насторожилась тетя Арина, – а что? Ты знаешь что-нибудь?
– Откуда мне, – пожала плечами Анна, – вы все ж поищите там. Мало ли…
– А ты сама-то какими судьбами у нас? – опомнившись, поинтересовалась тетка.
– Да за медом гречишным пришла, мне тут обещали, – неопределенно ответила Анна.
Тетя Арина кивнула:
– Ну, как заберешь мед-то, ко мне заходи, чаю попьем.
На том и договорились. Сгорая от любопытства, Анна заставила себя немного прогуляться в окрестном лесу – никакого меда ей никто не обещал. Выждав время, она направилась к тетке. Та встретила ее на крыльце с горящими глазами.
– Ну, ты, девонька, как в воду глядела! Сказал бы кто – не поверила бы! – восторженно закричала она. – Только что из колодезя Петю достали! Замерз, обомлел весь, но живой. Говорит, гулял, пробрался к срубу-то. Перегнулся да нечаянно упал. Ко мне его родители пришли, хотят тебя поблагодарить. Ты уж прости, но они у меня выпытали, кто это подсказал – в колодезе-то поглядеть.
По виду тети Арины она испытывала от случившегося неимоверное удовольствие.
В избе навстречу Анне поднялась мать Пети, дородная женщина с красным заплаканным лицом и пышными рыжими волосами, и бросилась обнимать ее.
– Спасибо огромное… Да как же это ты узнала про Петеньку?
– Да, скажи, скажи… – поддакнула тетя Арина.
В избе было полно народу, стоял шум и гам – все обсуждали невероятное освобождение Пети, но тут голоса разом смолкли. Все взгляды были прикованы к Анне.
Она смутилась и стала нянчить завозившегося младенца.
– Моя дочь видела вещий сон, – наконец неохотно сказала она, – мол, церковь, а за ней колодец. А там мальчик.
Через неделю в дом Акимовых приехали гости: родители Пети с сыном. Они привезли подарки и поклонились в ноги девочке, спасшей жизнь их ребенка.
Анна всполошилась, бросилась накрывать на стол. Сели пить чай и обсуждать чудесное вызволение мальчика. Их переживания еще не остыли, и мать Пети расплакалась.
– Я уж думала, что не увижу его больше, – говорила она, промокая платочком глаза.
Анна понимающе кивнула. Сам виновник переполоха, сероглазый долговязый мальчик чуть постарше Оли, изнывал от скуки и усердно разглядывал носки собственных ботинок. Казалось, он был абсолютно безучастен к собственной судьбе и произошедшее его ничуть не впечатлило.
– Поблагодари ее, – мать властно подтолкнула сына в центр комнаты.
– Спасибо, – как-то нехотя буркнул Петя и потупился.
Вскоре он куда-то исчез. Оля, пряча улыбку, посидела ради приличия со взрослыми, но потом они разговорились о чем-то своем, и она потихоньку вышла в сад. Петю она нашла там, где и ожидала, он изучал старый скворечник, висевший на яблоне в саду.
– Чего ж ты в колодец-то полез, дурачок? – спросила она, незаметно подойдя сзади.
Петя обернулся и изучающе посмотрел на девочку, словно взвешивая, можно ли ей доверять. На улице он уже не выглядел таким робким и замкнутым.
– Да клад искал. Будто не знаешь, в старых колодцах завсегда клады запрятаны, – важно сообщил он.
– А взрослым сказал, что случайно упал, – усмехнулась Оля. – Ну и как, сыскал клад?
– Не… Не сыскал. Хотел вылазить – а веревка возьми да оборвись. Я давай кричать, да кто ж услышит-то… Так что ты жизнь мою спасла, я теперь по гроб твой должник, – смущенно и теперь совершенно искренне сказал мальчик.
– Ну, запомню твои слова, – рассмеялась Оля.
Как ни хотела Анна скрыть чудесные способности дочери, но после этого случая молва про Олю пошла по всем окрестным деревням. Вспомнили и историю с быком, и с дедом Пантелеем, и с благополучными родами самой Анны.
– Что толку-то от этого? Одна нервотрепка. Лучше не на виду жить, так спокойнее, – сокрушалась Анна, но все было бесполезно: остановить Олину славу уже было нельзя.
Отовсюду к Акимовым потянулись люди со своими бедами – у кого болезнь какая, кто корову потерял, кому писем родные давно не пишут…
Оля никому не отказывала, всех выслушивала и по мере возможности помогала. А если ничего не могла сделать – то так прямо и говорила. Анна, сначала чуть не волком смотревшая на просителей, со временем смирилась с таким положением дел – ведь каждый приносил своей спасительнице что-нибудь – кто крупы, кто яиц, кто мяса, а кто просто деньги давал, если были. И хотя Оля плату за свою помощь не брала, мать объясняла просителям, что дочь, мол, почти блаженная, а средства им нужны. Тайком от Оли она брала эти нехитрые подношения.
Зима уже подходила к концу. Иван ничем не болел, жил своей обычной жизнью: ходил на работу, возился по хозяйству, занимался с детьми. Анна помнила слова дочери о его близкой смерти и исподволь присматривалась к мужу. Постепенно в душе женщины начала тлеть робкая надежда, что дочка ошиблась. Не такая уж она прозорливая вещунья да предсказательница. Ребенок еще…
В конце февраля Иван отправился с мужиками на валку леса. Никто не заметил, как подпиленная огромная сосна стремительно и плавно упала. Иван стоял прямо под деревом и не успел даже вскрикнуть – его мгновенно накрыло мощной кроной. Когда его принесли на рогожах домой, он уже почти не дышал.
Анна и дети стояли возле постели, на которой лежал отец с заострившимся бескровным лицом. Они не могли даже плакать, так страшно и непонятно было горе, обрушившееся на них.
– Оленька, ты же можешь что-нибудь сделать… Ведь у тебя же есть… возможности? – свистящим шепотом спросила Анна.
Оля молча кивнула. Сейчас она выглядела гораздо старше своих лет. По лицу ее бродили какие-то смутные тени, видно было, что девочка напряжена до предела, будто она сопротивляется чему-то грозному и неотвратимому. Анна испуганно отвела от нее взгляд.
– Почему ты не спасаешь отца? Ведь мне же ты помогла, когда я рожала. Говорили, что я точно не выживу… – спустя несколько минут не выдержала она. Глаза ее горели лихорадочным блеском, голос срывался.
– Ты оставила дите, потому и осталась жива, – тихо, через силу ответила Оля. – А ему так на роду написано. Я не всегда могу помочь. Иногда вижу, что будет или что с человеком происходит, иногда могу хворь или беду отвести. Но спасти человека от смерти не в моей власти. Это невозможно…
Иван умер на следующее утро.
Немало воды утекло в нехитрой деревенской речке Песочне с той поры. Оля оглянуться не успела, как отшумел выпускной вечер – десятилетка за спиной. Сколько всего уже позади. Но и сделано немало – школу она окончила хорошо, по всем предметам одна из лучших. А сколько книг прочитано, сколько разговоров с Надеждой Захаровной переговорено… И слава ее как непростой девочки, умеющей
Жаркий июньский день был в самом разгаре. Слегка разморенная от жары, Оля сидела за кухонным столом и чистила картошку. Володя расположился напротив и делал вид, что помогает сестре, хотя не очистил еще и трех картошек. Он исподтишка поглядывал на девушку и хитро улыбался, словно хотел что-то сказать. Его явно распирало от новости, которой не терпелось поделиться.
– Ты слышала, что спасенный-то твой вернулся? – не выдержав, наконец, ехидно поинтересовался он.
– Это еще какой? – вздрогнула и покраснела Оля. – У меня много тут… спасенных.
– Первый твой, – еще шире улыбнулся Володя.
– Эй, ты кожуру-то не срезай так толсто, – прикрикнула она на брата, – и откуда ты все знаешь? Сам-то в те времена еще в пеленках лежал.
– Так про то вся деревня знает, – улыбнулся довольный мальчишка.
С улицы донесся приближающийся рев мотора, потом раздался крякающий звук клаксона. Оля вытерла руки и перегнулась через подоконник. У их калитки стоял мотоцикл, а рядом с ним возился Петя.
– Петька! – взвизгнула она и выбежала на улицу. Правда, выходя из калитки, Оля напустила на себя немного скучающий и небрежный вид. – Ты откуда?
– Да вот, из города на каникулы приехал. Решил вас навестить. Ведь ты же почти моя вторая мама, – весело подмигнул он девушке. Она невольно залюбовалась рослым, широкоплечим парнем. На губах у него всегда играла добродушная улыбка, серые глаза смотрели на мир с добродушным спокойствием. Казалось, что этому человеку все по плечу.
Поймав себя на том, что откровенно любуется гостем, Оля слегка покраснела и показала на довольно чумазое чудо мототехники.
– Где это ты мотоцикл достал? – насмешливо спросила она, изо всех сил стараясь скрыть, что рада видеть своего давнего приятеля.
– А… Это председательский, – небрежно махнул рукой Петя, хотя было заметно, что он очень горд собой, – он сломался давно, его списали, получили новый. А этот на складе валялся, никто не знал, что с ним делать.
– И чего? Все равно не понимаю, при чем здесь ты…
– Ну, я ведь на механизатора учусь, – пояснил парень, – посмотрел на него и поспорил, что починю. Пара пустяков!
– С кем поспорил? – с восторгом захлопала в ладоши Оля. – С председателем?
– Ага! Я две недели с ним возился, из сарая не вылезал. Зато выиграл спор, и теперь он мой. – Петя любовно погладил руль мотоцикла.
– Ну, ты молодец, – похвалила девушка.
– Да ладно, говорю ж – пара пустяков. Слышь, Ольга, наколдуй мне, чтоб мотоцикл долго служил! – улыбнулся он, подмигивая ей.
– Сколько раз тебе говорить, не колдую я! – с досадой выпалила Ольга и почувствовала, как кто-то слегка толкает ее в спину. Она обернулась и увидела хитро ухмылявшегося Володю. Они поняли друг друга без слов. Ольга с иронией сказала: – Хотя предсказать кое-что могу… У мотоцикла твоего спустит колесо!
– Да ладно тебе каркать! Лучше бы чаем напоила, что ли… – рассердился парень.
– Ну, так уж и быть, заходи.
Петя аккуратно пристроил мотоцикл к забору и с легким сожалением, что приходится оставлять свою драгоценность без должного присмотра, пошел в дом.
Володя тем временем с хитрой улыбкой на лице подобрался к чудо-агрегату, достал из кармана огромный ржавый гвоздь и, быстро оглянувшись по сторонам, проколол колесо.
Ничего не подозревающий молодой человек уписывал тем временем за обе щеки Олино угощенье.
– А Васька-то где? – поинтересовался он, утолив первый голод.
– Да на деревне где-то, – отмахнулась она. – Они с Володькой совсем от рук отбились. Растут без отца, так что хулиганы еще те… А ты как живешь, рассказывай, в областном центре-то? Девушку небось уже завел?
– Да ты что, какую девушку? – чуть не поперхнулся Петя, но тут же оборвал себя и важно заметил. – Я же не могу вот так… Я присматриваюсь, выбираю.
– Понятно, – небрежно усмехнулась Оля.
– А ты-то как? В центр не собираешься? Учиться?
– Нет, я только школу окончила, в техникум пока поступать не буду… Нужно матери помочь, братьев на ноги поставить. Может, на будущий год…
Петя понимающе кивнул.
За беседой время пролетело незаметно. Пете очень не хотелось уходить, но оставаться дольше было бы уже неприлично. Он с тоской посмотрел на ходики с монотонно качающимся маятником и, вздыхая, поднялся.
– Спасибо за угощение, мне уже пора, – протянул он, – родители заждались, и так жалуются, что мало дома бываю.
– Ну, пока… Заезжай еще, – Оля лукаво глянула на парня.
А тут как раз и Володя появился, стрельнул быстрым взглядом по комнате и, увидев Петю, подмигнул сестре. Они вышли во двор проводить гостя. Петя завел мотоцикл и собирался уже сесть в седло, как вдруг лицо его вытянулось.
– Колесо! – страдальчески вскрикнул он. Володя тем временем равнодушно пожал плечами и отошел, мол, у меня своих дел полно, не до вашей ерунды, вы тут сами как-нибудь разбирайтесь…
– Что колесо? – Оля пыталась подавить клокотавший внутри нее смех.
– Твое предсказание! Колесо спустило! – Лицо Пети было таким расстроенным, что Оля уже начала жалеть о своей коварной шутке.
Парень присел на корточки перед мотоциклом, внимательно осмотрел колесо, затем медленно обернулся и в упор посмотрел на Олю.
– У меня какие-то нехорошие подозрения, – пробормотал он, – какой-то ровный прокол. Что-то сдается мне, твои предсказания слишком уж быстро сбылись. Тут не обошлось без человеческой помощи, – мрачно произнес Петя.
Оля сделала невинное лицо, но, увидев маячащую невдалеке светлую макушку брата, деловито копающегося в хламе у сарая и внимательно слушавшего их разговор, не выдержала и прыснула. К ней тут же присоединился Володя. Теперь уже они оба хохотали, не сдерживаясь.
Петя тут же обо всем догадался и не на шутку разозлился.
– Да я тебе!.. – закричал он, бросившись к Володе, но тот юркнул в щель в заборе и побежал по проулку. Парень хотел было броситься за ним, но Оля загородила проход, широко растопырив руки.
– Дай мне пройти, – рычал Петя, – я его проучу!
– Да погоди ты. Расстроился? – девушка положила ему руку на плечо.
– Еще бы! Такое колесо нигде не достать! А чтобы починить – инструмент нужен.
Оля помрачнела.
– Ты меня прости за этот дурацкий розыгрыш. Это чтобы ты не задавался. А то такой потешный вид у тебя был на этом мотоцикле, тебя так и раздувало от гордости как индюка, – пояснила девушка.
– Ах, вот как! – Петя сжал кулаки и сделал попытку схватить девушку за руку, но она вовремя отскочила и, легко увернувшись от парня, припустила вслед за братом. Петя бросился следом.
Оля бегала быстро, поэтому ей не составило никакого труда промчаться через улицу и выбежать в поле. Но Петя не отставал, а она довольно скоро запыхалась. Он нагнал ее и схватил за плечи, они кубарем повалились на землю.
– Пусти, пусти, – бормотала она, пытаясь вырваться и подняться на ноги, но ей это никак не удавалось – она запуталась в собственной юбке, к тому же цепкие руки Пети прижимали ее к себе…
– Ну, раз поймал – не отпущу, нужно же мне как-то отомстить за колесо, – бормотал он, сжимая ее в объятьях.
На мгновение ей стало приятно и сладко, не было никаких сил бороться… Петя был так близко, она чувствовала его дыхание и легкий запах волос. Оле стало неловко, краска бросилась ей в лицо.
– Эй, ты чего это руки-то распускаешь, а? А ну-ка, дай встать! – рассерженным тоном прикрикнула она.
Петр нехотя отпустил ее, и они поднялись. Оба запыхались, были смущены и не знали, что сказать. Словно в эти секунды произошло что-то серьезное и непоправимое, и между ними все как-то сразу переменилось.
– Петенька, ты прости меня, а? – наконец выдавила Оля. – Дурацкая шутка получилась. Где-то у нас вроде было старое мотоциклетное колесо, может, подойдет?
Парень, растерянно глядя на девушку, кивнул.
Наглотавшись пыли в темном сарае и получив пару заноз, Оля вытащила на свет божий старое колесо.
– Ну, вроде такое же, – неуверенно кивнул Петя, – пойдем, помогать будешь. Починим – пара пустяков…
Девушка принесла ящик с инструментами, и они принялись за работу. Часа через два, с ног до головы перемазавшись машинным маслом, они, наконец, закончили.
– Ну, здорово, – Петя выпрямился, чтобы полюбоваться на свою работу, и, поглядев на Ольгу, начал тыкать в нее пальцем и смеяться: – Ты прямо как механик, вся в масле!
Девушка посмотрела на свою одежду и охнула:
– И правда! Матери будет очень интересно, где это я так вымазалась.
– Ну вот, – засмеялся он и, подняв палец вверх, нравоучительно добавил: – Не рой другому яму, сам в нее попадешь. Пара пустяков…
– И то верно, – согласилась Оля.
– Дай вытру. – Петя взял кусок какой-то тряпки и бережно начал оттирать пятна с лица и рук девушки. Оля не ждала подвоха, а он, наклонившись особенно близко, вдруг поцеловал ее. Девушка застыла как статуя, потом затрепетала в его руках, Петя мягко, но сильно привлек ее к себе. На мгновение она поддалась сладостному дурману, но вскоре, словно опомнившись, оттолкнула парня изо всех сил и, схватив тряпку, принялась хлестать его.
– Так нечестно! – закричал он, бегая от нее по двору, поднимая вверх руки и дурашливо защищаясь. – Пленных не бьют.
– А ты что, пленный? – приостановившись, спросила Оля.
– Уже давно, – серьезно ответил парень.
«Наверняка опять разыграла… Не придет… Она любит поддразнивать. Обещала, а сама… нет, не выйдет…» – сокрушенно думал Петя, топчась в проулке у Олиного дома.
Нужно было соблюдать осторожность – если увидят у ее дома, засмеют, задразнят.
Сердце его вздрагивало при каждом шорохе, за одну минуту Петя успевал испытать и сладостную надежду, и глубокое разочарование. Он напряженно вглядывался в темноту, не идет ли кто по тропинке, но, конечно, там никого не было…
Поначалу ему и в голову не приходило, что он влюбился, да еще так сильно.
Уезжая в областной центр, он только и думал что об учебе, считая, что деревня осталась в его прошлом, хоть и приятным, но все же воспоминанием.
А впереди его ждала иная, насыщенная и увлекательная жизнь.
Так и случилось. Его сразу же закрутил ворох новых впечатлений, знакомств и интересов. И только спустя какое-то время он с удивлением понял, что все чаще и чаще вспоминает родные места, даже не столько их, сколько светлые глаза одной девушки, которая живет в соседней деревне… Глаза эти тянут его к себе как магнит, и нет никой возможности преодолеть их притягательную силу. Петька – парень видный, без внимания девушек не оставался, многим нравился. Девушки интересовались им, но вскоре разочарованно прекращали свои поползновения – что толку бегать за ним, сразу видно, о другой думает. А он и сам вроде не рад был, хотел отвлечься, да не мог: понимал – ни одна из них ему не нужна, и все тут.
Думал, что со временем пройдет, – но не прошло. Поди уже почти целый год не виделся с Ольгой, а помнил ее, как будто вчера расстались. До дрожи боялся, что она уже жениха себе нашла… А приехав домой на каникулы, узнал, что нет. Сразу отлегло от сердца. Две недели он не выходил со двора – с утра до ночи чинил мотоцикл, собираясь поразить Ольгу и хоть чем-то привлечь ее внимание. Петя был парень упрямый и целеустремленный, если уж что задумал – непременно добьется. Порой он и сам страдал от своего упрямства, но поделать с собой ничего не мог, такая уж натура у него.
«Ну, точно – разыграла. Ей что – только подшутить… Пара пустяков!.. Вон как с колесом устроила. Она потом помогала, конечно, но все равно дураком меня выставила…»
Вечер постепенно наполнялся ночными звуками: стрекотанием насекомых, резким скрежетом коростеля на приречном лугу, дремотным шелестом листвы… Петя запрокинул голову и посмотрел наверх. Узкий полумесяц висел на беззвездном небе, казалось, что он улыбается, и даже в этом Петя почувствовал горькую насмешку.
«Ну и понятно… Ясно, что не придет…» – разочарованно вздохнул парень. На душе было горько. Он так надеялся, что Оля придет и он скажет ей… скажет… Ну, все скажет!
На этот раз он приехал не на мотоцикле – пришел пешком, чтобы не привлекать внимания, и сейчас плестись назад в свою деревню не хотелось.
«Переночую где-нибудь тут, – решил он, – она ведь меня обманула, так что я имею полное право воспользоваться их сеновалом…» Он осторожно приоткрыл дверь сарая, вошел и с разбегу нырнул в ворох ароматного сена. Петя уже почти засыпал, когда вдруг послышался еле слышный скрип и легкая тень скользнула внутрь.
Петя приподнялся:
– Олька, это ты? – удивленно воскликнул он. – А я думал, что ты не придешь… Все-таки пришла… – Лицо его осветилось счастливой улыбкой.
– Дура, вот и пришла, – как-то хрипло и неуверенно отозвалась Ольга.
– Ты не дура, ты самая лучшая на свете, – восторженно прошептал парень.
– Дура и есть, – Оля осторожно присела рядом с ним. – Раньше не могла уйти, мать все никак не ложилась. Я уж испугалась, что ты не дождешься.
– Да ты что? – пробормотал парень. – Как же не дождусь… Пара пустяков!..
– У тебя ведь, наверное, в городе много знакомых девушек? – внимательно вглядываясь в неясное лицо Пети, спросила Оля, в голосе ее послышались откровенно ревнивые нотки.
– Ну, есть, – нехотя признал он, – в основном мои знакомые – парни, но есть и девушки тоже. Те, которые учатся на портних, телеграфисток…
– Я ведь не просто так пришла. Хотела сказать, что вряд ли я тебе подхожу – простая деревенская девчонка, и отсюда уезжать не собираюсь, – прошептала девушка, – я тебе совсем не пара. Как ты говоришь – пара пустяков, – засмеялась она.
– Посмотри, какое небо красивое, месяц и звезды! – Петя указал на щель в крыше сарая, где розовело небо, подсвеченное закатным заревом. Оля тоже прилегла на сене и уставилась на светящуюся полоску неба. У Пети захватило дыхание: самый близкий и важный в его жизни человек наконец-то совсем рядом. Он приподнялся, склонился над Олей и поцеловал ее. Она жарко ответила ему. Все вокруг словно качнулось, а потом остановилось…
– Что же теперь будет? – смятенно прошептала Оля спустя некоторое время.
– А чему тут быть? Поженимся, да и всего делов-то. Пара пустяков… Мне год учиться осталось, приеду – сразу свадьбу сыграем.
– Правда? – Оля оперлась на локоть и внимательно посмотрела на Петю.
– Конечно, – радостно рассмеялся парень. – Я, кажется, сколько себя помню – как из колодца этого треклятого вылез – так и влюбился в тебя по уши, только не осознавал сначала. А теперь даже и не знаю, когда было иначе. Я весь год мечтал – вот отучусь, будут каникулы, приеду к тебе. Мотоцикл чинил, дурак, чтобы перед тобой пофорсить, чтобы ты внимание обратила…
– Да мне и не нужен мотоцикл! Какой ты был дурачок, такой и остался, – с нежностью сказала Оля. – Я ведь тоже давно к тебе прикипела.
– И ничего не говорила? Ни словечка!.. – вскинулся Петя.
– А самому догадаться? Или ты недогадливый? – И, заливаясь смехом, девушка запустила в него охапку сена.
– Ах, ты так? – зарычал счастливый Петя и, загребая в руки столько сена, сколько смог, накрыл им Ольгу.
Через неделю в дом Акимовых приехали сваты – отец, мать, дядя жениха – все, как положено. Правда, чуть позже заявился и сам Петр.
– Ну, пожалуйста, садитесь, – растерянно улыбнулась удивленная Анна, никак не ожидавшая такого поворота событий. Она была слегка разочарована. Петя, конечно, жених богатый и видный, но и Ольга у них тоже непростая птица. Стоит ли так торопиться, может, и получше что подвернется?
Она бросила на дочь неодобрительный взгляд. Тоже хороша – даже не предупредила.
– У вас товар, у нас купец, – словно отвечая ее мыслям, произнес старший Смирнов старинное присловье, усаживаясь к столу и довольно потирая руки.
– Верно, у меня дочь умница и хозяюшка хорошая… Да не рановато ли ей невеститься?
– Ну, если жених подходящий и чувства взаимные есть, то и не рано вроде? – подмигнул дядя Пети и повернулся к своему брату: – Доставай.
На столе моментально появились щедрые подарки – отрезы бархата, продукты, сережки и перстни.
– Мы к вам обращаемся, уважаемая Анна Ивановна. Отдадите свою кровинушку за нашего сына?
Анна поглядела на роскошные подношения, усмехнулась:
– Да согласная я, чего меня спрашиваешь? – Она посмотрела на Петра, скромно примостившегося в уголочке. – Ты, парень, гляжу, у нее спросил уже, – кивнула она на смущенную, счастливо улыбающуюся Олю, не сводившую с Петра глаз.
Хоть и пришлось Анне уступить: знала характер дочери, запрещай не запрещай, если что та задумала – непременно сделает, но все-таки договорилась со свадьбой погодить – хотя бы полгода. Все равно Петру скоро возвращаться в город на учебу.
На том и порешили. По деревне сразу же пошли разговоры, которые доставляли Анне и некоторое удовольствие, и огорчали ее. Многие деревенские кумушки, особенно матери подрастающих дочерей, просто завидовали такой выгодной партии. Поджав губы, они говорили, что Ольга прямо-таки приворожила своего жениха.
А некоторые злобно заявляли, мол, Олька Акимова – ведьма. Сама-то из себя, что твой воробей, маленькая, худая, ни красы, ни стати – а какой парень к ней посватался! Знамо дело, тут без ее колдовства не обошлось.
Анна на такое только руками разводила.
Олю же с Петей совсем не занимали досужие разговоры. Они пользовались любой возможностью побыть вместе, стараясь не упустить ни мгновения. Они исходили все окрестности, на верном мотоцикле исколесили округу, а сколько всего было переговорено. И конечно, они мечтали – о будущем, о туманной в смелых мечтах, но необыкновенно интересной и прекрасной жизни. Получалось как-то чудно: жизнь будет продолжаться, а вокруг мало что будет меняться – то же бездонное небо над головой с белыми облаками, та же узенькая речка под горкой, нестареющие родные, приветливые лица сельчан…
– Нет, Петька, так не получится, – вздыхала Оля. – Жизнь-то она сложнее, чем мы с тобой мечтаем. Всяко может случиться…
– Ну, что, что такого может произойти?.. Если я только в колодец опять свалюсь… – смеялся Петя и начинал тормошить Олю.
Она шутливо отбивалась, и все заканчивалось нескончаемыми жаркими поцелуями.
И все равно времени насытиться друг другом им не хватило. Лето пролетело мгновенно, они словно проглотили его разом за один присест.
Незаметно подошел последний день каникул. Назавтра Пете нужно было уезжать.
В последний день они решили поехать на мотоцикле в дальние поля, где нет любопытных людских глаз.
– Давай подальше, – все просила Ольга.
Наконец Петя не выдержал, остановил мотоцикл у обочины, и, соскочив с него, помог слезть Оле.
– Жалко, что мы недалеко уехали, – вздохнула она.
– Да вроде прилично, километров двадцать ото всех сел в округе будет.
Парень обнял девушку и сжал крепко-крепко. Ольга чуть отстранилась.
– Ты чего, а вдруг кто увидит?
– Теперь можно, мы ведь уже жених и невеста. Ты вроде еще недавно не стеснялась, чего это вдруг? – тревожно вглядываясь в лицо невесты, спросил Петя.
– Не знаю, нехорошо мне что-то, неспокойно, – ответила девушка.
– Да тут нет ни одной живой души. – Петя широким жестом обвел округу.
Внезапно Олю пронзила резкая боль, она мелко задрожала и, чуть отстранившись от Пети, уставилась перед собой невидящими глазами.
– Что с тобой? – всполошился парень. Он заметил, как над Олей словно проплыло неясное зыбкое облако, откуда-то повеял холодноватый тонкий ветерок, порывисто вскипела листва на деревьях.
Девушка сделала знак рукой, мол, не трогай сейчас меня, она словно ушла в какие-то одной ей ведомые дали, замерла. Петя ошарашенно застыл на месте, боясь прикоснуться к любимой. У него безотчетно сжалось сердце.
Наконец Оля пришла в себя, дернулась и с тоской посмотрела на Петю. Лицо у нее было грустное и испуганное одновременно.
– Оля, что случилось? – закричал Петя. – Ты меня напугала! Что это с тобой было?
Оля печально покачала головой и прижала палец к губам.
– Не хочешь говорить, – догадался Петя.
А девушка вдруг взяла любимого за левую руку и, плача, начала покрывать ее поцелуями.
– Ты чего?.. – всполошился ничего не понимающий Петя.
Она не отвечала.
– Ты что-то видела? – сообразил Петя. – Про меня?
Оля вытерла слезы и покачала головой:
– Да нет, Петечка, с чего ты взял? Просто я перед нашей разлукой какая-то сама не своя хожу. Не хочу тебя отпускать, плачу постоянно без причины.
Он помолчал, его серые глаза потемнели.
– Не хочешь говорить – не говори. Но я же не дурак. Плохое что-то видела, да? Ты же умеешь видеть вперед… Ну и пусть! А я не прочь побороться с судьбой. Пара пустяков!..
Оля старательно избегала его прямого взгляда.
– Я никогда даже не обращал внимания на то, что ты особенная… А ведь люди тебя именно так воспринимают. А откуда у тебя этот дар? С рождения? – спросил Петя.
– Нет, – Оля задумалась, – если честно, не знаю, как ответить. Я об этом ни с кем не говорила. Люди приходят, просят рассказать про то, что с ними будет, просят помочь найти кого-то или вылечить… Но про меня саму обычно никто не спрашивает. Никто не любопытничает, мол, почему ты, девонька, такая… Их свои проблемы волнуют. Даже с матерью мы всего пару раз разговаривали, и то… Ей главное, чтобы они за мою помощь платили и подарки дарили… – огорченно вздохнула девушка.
– А я тебя люблю, а не твой дар, – он улыбнулся, – хотя и им пришлось воспользоваться, а то бы мы с тобой сейчас не разговаривали… В общем, люблю тебя с твоим даром, такой, какая ты есть.
– Знаешь, я и не упомню, когда стала
Она рассказала ему историю про валун и про лосенка. Петя слушал и только качал головой.
– Мне теперь этот лосенок часто снится… Особенно когда должно случиться что-то важное. Вот когда вы свататься приехали. И когда отец умер… Я иной раз думаю – а может, и не было ничего? Ни лосенка, ни хода этого у валуна – ничего не было? Все-то мне приснилось?
– Ничего себе – приснилось! Да к тебе люди из города приезжают, мол, поворожи…
– Петька, ну ты же знаешь, не люблю я это слово – ворожить. Не ворожея я, не колдунья, не ведьма! Просто… Даже и не знаю, как назвать. Просто
– А по мне все равно – как тебя ни назови! Ведь в целом свете нет никого милее тебя, – заключил парень, нежно обнимая ее. – Знаешь, а ведь мы с тобой похожи на этих… ну, из книжки, что ты велела мне прочитать…
– Это на Ромео и Джульетту, что ли?.. – прыснула Оля. Она очень любила эту историю. Книгу Шекспира ей подарила на выпускном вечере Надежда Захаровна, и Оля не раз успела перечитать ее. Ей было приятно и одновременно смешно, что Петька увидел сходство далеких, почти сказочных итальянских юноши и девушки с ними.
– А что?.. – кипятился Петр. – Я тоже тебя так же сильно люблю. И если надо – тоже заколю себя, если с тобой… Ну, пара пустяков… Ладно, поехали обратно…
– Поехали, поехали, Ромео… – хохотала Оля.
Анна тяжело поднялась с колен и отошла к стоявшим у могильной ограды притихшим детям. Стоял теплый, еще по-летнему солнечный день начала сентября. По негласной, но неукоснительно выполнявшейся уже лет десять традиции, в этот день – день рождения Ивана – Акимовы обычно приходили на кладбище навестить отца, поправить ограду, выполоть сорняки…
Анна постояла, поправила букет свежих цветов и тихо сказала:
– Пойдемте…
Она никогда не разговаривала с ними о смерти отца, но и Оля, и Вася, и Володя понимали, что мать до сих пор переживает. Больше ни с каким мужчиной отношений она не завела. Так и жили они все это время – вчетвером. Года через три после гибели мужа Анна ушла с работы, занималась детьми, домом и огородом.
Назад шли молча – каждый думал о своем.
«А ведь ей еще не много лет – меня она родила в семнадцать, – мелькнуло в голове у Оли, глядевшей на прямую спину матери, идущей впереди, – вполне могла бы еще выйти замуж – да, видать, не хочет…»
– Ой, а это что? – удивленно воскликнул Вася, когда они повернули на свою улицу. Такой машины тут никогда не видели. Конечно, транспорт в деревне был – и грузовики, и трактора, и мотоциклы. Да и легковые машины не были в диковинку – нет-нет, кто-нибудь заезжал к ним в деревню.
Но такой красоты они даже вообразить не могли – новенький, хромированный, сверкающий автомобиль стоял прямо перед воротами их дома. Солнце бликовало на его черном корпусе и серебристых деталях отделки.
Вася аж присвистнул:
– Это что, к нам, что ли?
Анна нахмурилась.
– Принесла кого-то нелегкая, – проворчала она.
– Ну, зачем ты так, мама, может, у людей беда? – возразила Оля.
– Беда будет у нас, – не унималась мать. – От таких добра не жди.
Когда они подошли к избе, дверца автомобиля открылась, и из него вышел водитель в черном костюме и белой рубашке.
– Это вы и есть Акимовы? – вежливо спросил он.
Любопытный Володя в это время попробовал было заглянуть внутрь салона, но окна, кроме лобового, были задернуты плотными шторками – ничего не разглядеть.
– Ну, мы, – нелюбезно ответила Анна.
Она почему-то испугалась и этого шикарного автомобиля, и водителя, и того, кто мог скрываться внутри. Безотчетный страх охватил ее. Но она усилием воли взяла себя в руки – приехали явно очень богатые и могущественные люди, по машине видать. Наверняка к Оле. Можно сорвать неплохой куш, если постараться. Да и не скроешься от них, все равно найдут, из-под земли достанут, раз уж Оля им понадобилась. От сильных мира сего хорошего не жди – используют и выбросят.
Водитель ничего не сказал, а вместо этого заглянул в машину. Акимовы продолжали стоять в каком-то безмолвном оцепенении, оторопело глядя на автомобиль. Наконец открылась задняя дверца, и наружу вышла женщина. Такой никто из них никогда не видел – если только на картинках в журналах. Анна и ее дети просто стояли, раскрыв рты и ошеломленно разглядывая гостью.
– Добрый день, это вы Акимова? Меня зовут Валентина, – женщина говорила низким грудным голосом, – а это, наверное, та самая Оленька?
От ее наряда – какого-то воздушного пестрого платья, высокой прически и плотного облака каких-то приторных духов, которыми повеяло раньше, чем женщина вышла из машины, кружилась голова.
Не обращая больше внимания на Анну, Валентина подошла прямо к Оле, которая с вежливым любопытством смотрела на нее, и протянула руку.
Анна вгляделась в лицо гостьи. Сразу видно – не крестьянская кровь: четко очерченные скулы, узкий нос, тонкие губы. А вот выражение ее лица как-то не вяжется с таким обликом – затравленное и какое-то испуганное.
«Такие-то вот тоже боятся, – с удовлетворением подумала она. – Никого судьба не обойдет, каждому меряет, не смотрит, как высоко взлетел…»
– Вы, наверное, по делу? Пойдемте в дом, – строго сказала Анна.
Перед простыми людьми она обычно держалась тоже просто, а тут вдруг взыграло что-то внутри, захотелось норов показать.
«Пусть в ногах поваляется… Видать, крепко прихватило, раз сюда приперлась. Вон какая цаца! И теперь зависит от кого? От моей дочки, простой деревенской девки…»
Она словно мысленно мстила этой холеной, избалованной Валентине за свою нелегкую бедную жизнь, полную забот и лишений, за свою неудачливую женскую долю…
В доме гостья нервно оглядывалась по углам, руки ее ходили ходуном, пальцы лихорадочно теребили ремешок изящной сумочки. Обстановка простой деревенской избы была ей непривычна и, наверно, пугала ее.
Оля подошла к столу и жестом пригласила женщину присесть напротив.
– Вы, наверное, ко мне из-за своих неприятностей приехали?
– Почему ты так думаешь? – вскинула брови Валентина.
– Просто так в нашу глухомань люди не заезжают.
– А, – вымученно улыбнулась женщина и кивнула, – к тебе, к тебе, детка. У меня несчастье случилось.
– Здесь счастливые редко бывают, – проворчала Анна. Она возилась у печки и внимательно прислушивалась к разговору.
– Что именно? – Оля, уже привычная к людскому горю, тем временем накрывала на стол, разливала в чашки чай, потом подвинула чашку крепкого чая гостье: – Выпейте, пожалуйста.
Валентина взяла чашку, но, не притронувшись к чаю, настороженно кивнула в сторону Анны. Та поймала ее взгляд и, не проронив ни слова, вышла из комнаты. Но, притворив за собой дверь, тут же остановилась и прислушалась.
– У меня пропал муж, – приглушенным голосом сообщила Валентина. – Мы все места проверили, где он мог бы быть, у всех знакомых спрашивали. Искали, но так и не нашли…
– Вы начните по порядку, – попросила девушка.
– Мы живем в Москве. Муж занимает большую должность в важном военном учреждении. Все было в порядке до недавнего времени. А в последние несколько дней стало твориться что-то странное. Он стал каким-то нервным, раздражительным. Приходил домой поздно, еще позднее обычного – он и раньше-то работал до ночи, как все, но тут стал задерживаться еще дольше. Его привозили домой на служебном автомобиле. И вот в ту пятницу я ждала его дома. Но его все не было… На следующий день мы собирались пойти в театр, – Валентина достала надушенный носовой платок и промокнула глаза.
– В час ночи я решилась позвонить ему на работу. Обычно я этого не делаю, муж не разрешает, – вздохнув, продолжала она рассказ, – к телефону сначала никто не подходил, потом дежурный офицер снял трубку. Он сказал, что муж отпустил служебный автомобиль и давно ушел с работы. Такое иногда случалось, если ему надо было еще куда-то по делам. – Она на мгновение задумалась.
– И что потом? – спросила Оля.
– Он не пришел домой ни в эту ночь, ни на следующий день. Прошло уже почти две недели. Ни записки, ни письма, ни звонка – он как сквозь землю провалился. Никто ничего не знает. В его учреждении только пожимают плечами.
– А не мог он… – Оля слегка покраснела, пытаясь старательно подыскать слова, – ну, быть с кем-то другим… другой женщиной, например?
Валентина покачала головой и спокойно сказала:
– Любовница? Нет, понимаешь, он не мог просто так исчезнуть. В конце концов, у нас дети, но дело даже не в этом… Деточка, ты не представляешь, такого просто не бывает. Там, – она показала пальцем куда-то вверх, – там все знают про всех. Но и они не в курсе, где он, я это знаю точно.
– Вы его любите? – неожиданно спросила Оля.
Валентина слегка опешила от такого вопроса, потом молитвенно сложила руки:
– Скажи, что с ним? – словно не услышав вопрос Оли, попросила она, – сделай что угодно, только пусть он будет жив. Без него я пропаду, – она развела руками, – у меня все отберут, ведь у нас все служебное – квартира, дача, машина…
– А на работе и… вообще… его ищут?
– Конечно. У нас была милиция, и его ведомство тоже прилагает определенные усилия… Они ведут поиски, но никто ничего не может сделать. Ни следов, ни улик. Я уже ни во что больше не верю, – со злостью добавила она, – у них из-под носа пропал человек, словно иголка в стогу сена. А ведь хоть и большой город Москва, но все же не бездонный, как человек может вот так бесследно исчезнуть?
– Может, его похитили? Ему угрожали?
– Когда у нас была милиция, они задавали эти вопросы. Но я ничего не знаю, – пожала плечами Валентина, – он не посвящал меня в свои дела. Но думаю, что такого быть не может. Все же он работает там… – и она закатила глаза, словно представляя это таинственное «там».
– Я даже, стыдно сказать, у гадалок была. Они говорили разное, но никто не смог помочь. А потом я случайно узнала о тебе и ухватилась как утопающий за соломинку. – Валентина почему-то снова начала нервно поеживаться и озираться, словно опасаясь невидимых свидетелей.
– Ну, а почему это стыдно? Ко мне же вы приехали.
– Ну да, – растерянно подтвердила Валентина, – но это другое… Про тебя мне знакомые сказали, уверяли – чудеса творить можешь. Я приехала сюда прямо из Москвы и проделала такой путь не просто так, все равно отступать мне некуда. Я не пожалею никаких денег, только найди его. Ты – моя последняя надежда, не откажи, – взмолилась женщина.
Оля некоторое время сидела, смотря перед собой, потом сказала:
– Можно вашу руку?
– Что? – непонимающе переспросила Валентина. – А его вещи не надо? Я вот галстук привезла. Даже фотокарточка есть, правда, старая совсем, плохая, он не любил фотографироваться, – она засуетилась и начала копаться в сумочке, – и клочок волос…
– Нет, – улыбнулась Оля, – ничего не надо, только руку дайте, пожалуйста.
– А обычно просят, – недоверчиво протянула женщина. Видимо, ей показалась нелепой и сама эта поездка, и беседа с юной девушкой, которая ведет себя так просто, так неискушенно… Вряд ли она поможет в таком сложном деле. Может, про нее люди попусту болтают?
– Ты правда находила пропавших людей? – с подозрением спросила Валентина, но руку, хоть и с некоторой опаской, все же дала.
Оля ничего не ответила, только посмотрела на наманикюренную, унизанную кольцами кисть. На ощупь рука посетительницы была мягкой, безвольной, податливой, словно тряпка.
Девушка поразилась – она ничего не почувствовала. Обычно видения возникали у нее сами собой – неизвестно откуда появлялся ответ на вопрос, который волновал пришедшего. Оле не приходилось особенно напрягаться или еще как-то искусственно вызывать образы, но сейчас она ничего не увидела и не ощутила.
«Муж пропал, а накраситься и ногти покрыть лаком не забыла…» – вдруг некстати подумала девушка.
– Как его зовут?
Валентина посмотрела с недоумением, потом, спохватившись, воскликнула:
– Ах, да… Анатолий Петрович, – и, чуть поколебавшись, добавила: – Николаев.
Но и это не помогло – Оля даже на мгновение засомневалась, существует ли этот Анатолий Петрович на самом деле.
Важная высокомерная дама не нравилась девушке все больше и больше. Но проявлять свою неприязнь было бы нехорошо. У человека все-таки горе…
Оля никому не отказывала, как бы она ни относилась к человеку. Она и сама не знала, почему это так. Только твердо знала: отказывать нельзя. Этот пугающий дар принадлежит не ей. Он проходит через нее, как луч света сквозь тьму, выхватывает во тьме какие-то картины, события будущего. Как это происходит – она не понимала, знала только, что надо помогать людям, если можно помочь. Ведь не зря ей дан этот дар, рассуждала девушка, значит, нужно, чтобы она использовала его во благо. Судьба у нее такая – не Оля ее себе выбирала, не ей и распоряжаться.
Она вздохнула и еще раз взяла руку женщины, пытаясь сосредоточиться.
– Я не пожалею никаких денег, – горячо зашептала Валентина, она словно услышала мысли Оли и испугалась, что та передумает. – Я сделаю все, что захотите, только найди его.
– Да помолчите вы, – слегка раздраженно прикрикнула Оля, и Валентина испуганно замолчала.
В комнате было тепло, и удушливый запах духов гостьи мешал сконцентрироваться.
И вдруг Олю словно что-то толкнуло – на нее нахлынул калейдоскоп каких-то непонятных образов. Они вертелись в каком-то бешеном ритме. Ничего нельзя было рассмотреть. Но вот кружение стало замедляться и остановилось. Внутренним зрением, появлявшимся у нее в эти минуты, Оля
Оля очнулась. Валентина вскочила со своего места, возбужденно тормошила ее за плечо и заглядывала Оле в глаза. Что-то, наверно, происходило в эти мгновения с Олей и происходило столь наглядно и убедительно, что от былого недоверия этой холеной женщины не осталось и следа.
– Ну что там? Что? – кричала она.
Девушка отпустила ее руку и устало сказала:
– Я же сказала вам сидеть молча. Вы все испортили. Зачем вы встали?
– Мне показалось, что ты что-то видишь… И я… я испугалась, – смутилась Валентина.
– Ваш муж жив и здоров. Вот я
– Где он? – тут же спросила женщина.
Оля пожала плечами:
– Не знаю. Я сказала все, что…
– Что за ерунда? Ты несешь какой-то бред! Давай, напрягись… Скажи, где этот дом! – закричала Валентина.
– Больше я ничего не смогу добавить. Я даже города не знаю, где стоит этот дом, ни чего-либо еще. Только этот дом, сад и церковь неподалеку.
– А что там внутри? Какая обстановка?
– Да обычная, – задумалась девушка, – как на картинках рисуют, – стол, стул…
– Попробуй еще раз, – Валентина неопределенно покрутила рукой вокруг Олиной головы, – как ты там это делаешь…
– Но видение больше не появится, – с досадой возразила девушка, – так не бывает. – Ее угнетала эта беседа, ныло тело, разболелась голова. Ей хотелось, чтобы эта женщина поскорее ушла.
– Ну, давай же, – не отступала Валентина, – ты просто не хочешь мне помочь. Ты вредничаешь! А у меня горе! Не понимаю, как можно быть такой равнодушной и черствой!
– Но вы хотели знать, жив ли он! – напомнила девушка. – На этот вопрос я вам ответила. Чем же вы недовольны?
– Мне надо знать, где он находится, – с болью возразила Валентина, – а так толку-то?
– Я не могу вам помочь! – отрезала Ольга.
– Хочешь, на колени встану? – вдруг возбужденно встрепенулась посетительница. – Вот как есть встану? – Она лихорадочно осматривалась, словно ища самое грязное в избе место, а потом попыталась было грохнуться в своем шуршащем платье на пол, но Оля схватила ее за руку и удержала.
– Да прекратите! Что вы устраиваете?
– Я отсюда просто так не уйду. Скажешь – у вас прислугой буду! Что угодно сделаю! Только попытайся еще раз, умоляю…
Девушка тяжело вздохнула и махнула рукой.
– Ладно, давайте еще раз попытаюсь. Но это никогда не получается, – предупредила она, – нечего и судьбу искушать.
Действительно, сколько они ни бились, больше ничего у Оли не получилось. Как она ни старалась – ничего не видела, только от напряжения у нее еще сильнее разболелась голова.
– Нет, не могу! – Девушка развела руками. – Я же вам говорила
– Ладно, – Валентина слегка ослабила напор, даже как будто немного успокоилась и смирилась. Но не похоже было, что она собиралась так легко сдаваться. Скорее это было вынужденное временное отступление. А Оля только и мечтала, чтобы назойливая женщина ушла, но как ее выставить, она не знала. Та сидела и сидела, задумавшись о чем-то своем и механически отхлебывая чай. Девушка не помнила, чтобы когда-нибудь у нее были настолько трудные и неприятные посетители…
– Какую газету он читал? – вдруг спросила Валентина.
– Что? – Оля словно очнулась ото сна. – Не знаю…
– Ты же грамотная? – уточнила Валентина.
– Да, – девушка покраснела, – но названия газеты я не заметила.
– Ну, что там было на той странице, которую ты видела? Может, фотография?
Оля наморщила лоб, припоминая:
– Да, там была фотография. Вроде цветы. Да, кажется, букет цветов.
Валентина удовлетворенно кивнула.
Наконец Оле все же удалось спровадить гостью – та никак не хотела уходить, словно считая, что провидица обманывает ее и видит больше, чем говорит. «Сколько времени потеряла…» – с грустью подумала девушка, закрывая за гостьей дверь и наблюдая, как та садится в машину. Автомобиль, в котором она скрылась, тут же отъехал от их калитки.
– Она тебе хоть что-нибудь оставила? – раздался за ее спиной голос матери. Оля вздрогнула от неожиданности.
– Нет, мне не нужны ее деньги, – твердо заявила она.
Анне не удалось ничего вытянуть из гостьи – она подкарауливала ее в сенях, но Валентина прошла мимо нее с каменным лицом, и она не посмела приставать к ней.
– Вот скряга-то! Правильно в народе говорят: самые богатые – самые жадные, – со злым удовлетворением заметила Анна. – Ох, чует мое сердце, она здесь еще появится. Такие так просто не отстают.
– А ты откуда знаешь? – вскинулась на мать Оля.
– Да лицо у нее было больно несчастное, видно, что не получила ответа, – нашлась Анна, – а ты, дочка, устала небось? – участливо спросила она.
Оля кивнула:
– Пойду пройдусь, а то нехорошо мне что-то, – с этими словами девушка вышла из комнаты.
Она отправилась к бабке Маланье, подруге бабушки Марфы, за пряжей. Та ее давно звала, девушка обещала зайти, да все было не с руки. А тут кстати пришлось, не впустую же шататься, надо и дело заодно сделать. На свежем воздухе ей очень скоро стало лучше, и неприятная встреча немного выветрилась из памяти. Она шла по полю, любовалась начавшими уже слегка выцветать и поникать неброскими ромашками, и на душе становилось легко и спокойно.
У бабки Маланьи она засиделась, та никак не хотела отпускать девушку и подробно расспрашивала о ее житье-бытье, вспомнили и бабушку Марфу.
– Ох, девонька, у тебя от нее это уменье-то, – задумчиво покачала головой Маланья, – разве ж ты бы сумела без такой бабки людей лечить. Как моего Пашку-то…
Оля как-то помогла ее сыну Павлу – тот мучился от неведомой хвори, а она определила его болезнь. После этого он вылечился, и теперь Маланья считала себя по гроб обязанной Акимовым. Сама врачевательница полагала, что основную роль в выздоровлении сыграла воля парня к жизни и его сильный организм, но спорить со старушкой было бесполезно.
Несмотря на покой в доме Маланьи, на душе у Оли кошки скребли. Домой почему-то возвращаться не хотелось. К тому же она чувствовала неудовлетворенность, что не закончила дело – не удалось помочь страждущему человеку.
Ближе к вечеру она, наконец, засобиралась. Дольше оставаться было уже невозможно, надо было помочь матери по хозяйству управляться, да и братьев ужином кормить. Старушка дала ей пряжу, как и обещала, а вдобавок нагрузила подарками – медом и особым способом засоленными огурцами и грибами, которыми она была знаменита на всю деревню.
– Ты у меня редко бываешь, а я к вам тоже не соберусь – здоровье уже не то, с поклажей шастать.
– Спасибо вам, Маланья Ивановна, Вася очень ваши соленья любит, – улыбнулась Оля.
– Ну и на здоровье. А что-то я смотрю, грустная ты какая, – вдруг сказала старушка. – Али с женихом поссорилась? А то гляди, Пашка мой ничем не хуже, все сидит бобылем, не женится никак, авось и составили бы пару, – подмигнула она девушке.
– Да нет, у нас с Петей все хорошо. Он учиться уехал… Тоскую, конечно, но теперь уже недолго терпеть осталось. Он мне пишет каждую неделю, а я отвечаю.
Гул голосов она услышала, еще не доходя до своей улицы. Олю бросило в жар. Полная дурных предчувствий, она завернула за угол и увидела перед своим домом толпу народа. Казалось, здесь собралось полдеревни.
И, конечно, блестящий автомобиль опять стоял у ворот. В первый приезд удивительную машину как-то не приметили, да многие были на работе. А теперь собрались поглазеть на этакое чудо. Зеваки наперебой обсуждали машину, столичную гостью, а шофер курил, прислонившись к капоту. Видимо, он чувствовал себя от такого внимания не в своей тарелке, потому что вид у него был немного растерянный.
Приезд столичной дамы вызвал настоящий ажиотаж – бабы даже не старались скрыть удивления и бурно выражали его, не обращая внимания на городских гостей и не заботясь производимым на них впечатлением.
Рассерженная девушка протиснулась сквозь толпу.
– Оля, это к тебе приехали? А кто это? Что случилось? – наперебой спрашивали ее. Кое-как отбившись от любопытных соседей, она вошла в хату и первым делом увидела Валентину, сидевшую за столом на прежнем месте. Но теперь кое-что переменилось: девушка заметила, как довольная Анна быстрым жестом убрала какой-то сверток под скатерть и виновато посмотрела на дочь.
«Деньги, – поняла Оля, – и немало…»
– А вот и наша красавица! – нарочито фальшивым тоном произнесла мать. – А Валентина Сергеевна опять вернулась. У нее новости для нас!
– Да, деточка, ты прости меня, – гостья слегка улыбнулась, – но я не могла просто так уехать.
Вид при всем этом у нее был несколько ошарашенный.
– И что же? – Оля стояла в дверях, словно не решаясь войти.
– Ты все правильно увидела! Это газета «Голос Советов»! Точно! Ты оказалась права, – в крайнем возбуждении выпалила Валентина. – Вышел этот номер два дня назад! А на второй странице действительно огромная фотография букета цветов – какой-то агроном вывел новый сорт! Значит, Толя жив!
– Откуда вы знаете? – удивилась Оля.
– Я ездила на станцию, позвонила знакомым в Москву. Это очень влиятельные люди, – многозначительно понизив голос, сообщила она, – они тут же все выяснили про газету. Но в вашем селе «Голос Советов» никто не выписывает, я узнавала на почте. Значит, ты не могла ее видеть. Я теперь верю, что ты действительно говорила правду! Спаси меня! – вдруг опять сорвалась она на рыданья. – Спаси, деточка! Не бросай дело на середине!
– Валентине Сергеевне надо помочь, – поддержала ее мать, – она мне рассказала про свое несчастье. Горе-то какое! Мы не можем оставить ее в беде. Не по-человечески как-то…
– Но я ведь уже объясняла, – поморщилась Оля, – ну не могу я сообщить вам ничего нового.
– Но это неправда! Всегда можно что-нибудь придумать, было бы желание! У тебя явно есть способности, ты талант, самородок! – горячо возразила Валентина.
– Я не понимаю, что я еще могу сделать, – чуть не плача возразила Оля. – Я не знаю, где находится этот домик.
– Ты подумай, – веско, с нажимом сказала мать, – мозги-то тебе на что даны?
Оля помолчала, потом неуверенно сказала:
– Наверное, я могла бы нарисовать это место. Не знаю… Я не пробовала так делать, но, может, могло бы получиться.
Валентина издала торжествующий вопль:
– Ну, наконец-то! Скорее дайте бумагу!
Анна подскочила к комоду, засуетилась, судорожно выдвигая ящики, старательно избегая взгляда дочери, которая с укором смотрела на нее.
Тем временем Вася, с любопытством слушавший беседу, торопливо вырвал листок из школьной тетради.
Оля взяла его и принялась робко водить по нему карандашом.
Через двадцать минут она протянула листок Валентине. Та подхватила его двумя пальцами и поднесла к лицу. На рисунке неумелыми, но аккуратными косыми линиями был изображено ветхое строение, старая береза рядом, чуть поодаль соседний кирпичный дом и церквушка.
– Мне это ни о чем не говорит, – поджав губы, разочарованно протянула Валентина. – Я тут никогда не была. И это даже не похоже на Москву, какое-то село.
– Может, кто-нибудь другой знает это место. Кто-нибудь из товарищей вашего мужа, – предположила Анна.
– Откуда? – с нарастающим нетерпением язвительно спросила Валентина, словно забыв, что девушка помогает ей по ее же настоятельной просьбе. – Это прекрасно, конечно, спасибо тебе за труды, но как мне это поможет? Никак, – скептически заключила она.
– Ну почему же? – вмешалась Анна. – Это может облегчить поиски. Отдайте это в милицию или сами опрашивайте знакомых. Наверняка кто-нибудь сможет вспомнить это место.
– И скольких людей мне опрашивать? Всех жителей Москвы? Как вы себе это представляете? – с раздражением поинтересовалась Валентина.
Анна пристыженно притихла.
– Я знаю, что делать, – громогласно заявила вдруг гостья, беззастенчиво тыча пальцем в Олю. – Ты поедешь со мной в Москву!
– Что? – изумленно ахнула девушка.
– Да, в Москву, и сама поможешь найти это место.
– Но я не могу!
– Да что вы! – ахнула Анна. – Ей работать надо, у нас дом, хозяйство…
– Так это всего на несколько дней. Как только она найдет моего мужа, мы тут же привезем ее обратно, – мягко улыбнулась Валентина, – к тому же вот. – Она открыла сумочку и достала толстую пачку денег, такую, какую в доме Акимовых никогда в руках-то не держали.
Оля увидела, как переменилась в лице мать. Анна помолчала, потом сказала чуть охрипшим голосом:
– Вы даете это нам?
Валентина величаво кивнула.
– Решайтесь. Я подожду в машине.
И она, уже уверенная в своей победе, гордо подняв голову, вышла.
Анна некоторое время нервно постукивала пальцем по столу, испытующе глядя на дочь, потом глухо заговорила:
– Дочка, ты прости меня, что прошу, но нам нужны деньги. Поезжай, а?
Оля молчала, с досадой поджав губы.
– Ну, хочешь, я тоже на колени встану? Хочешь? – В голосе Анны послышалась близящаяся истерика. – Как я вас одна подниму? Съезди! Покажи этой фифочке дом!
– Но я не могу, я не знаю, где он… – Оля развела руками, она явно не знала, как противостоять такому напору.
– У меня ни одной юбки целой нет, все уже истерлось от стирок и починок! А Васятка! А Володенька?
– Мы жили и так нормально, с голоду не помирали, – скупо уронила Оля.
– Не думай об одной себе! Васятке одежу надо, вон в чем ходит, – перешла на просящий тон Анна.
– Я ведь уже взрослая. На меня тратиться не нужно.
– Ты замуж собираешься, скоро улетишь из гнезда. А у меня двое парней на руках останутся.
– Ну зачем ты так? Я же не брошу вас, мамочка, – прильнула Оля к матери, схватив ее за руку.
– Если не поедешь, знать тебя не хочу больше. – Анна оттолкнула дочь.
– Ты тайком за моей спиной брала у людей деньги, думаешь, я не знала! – с горечью проговорила Оля, глаза ее повлажнели. – Ты только о них и думаешь, больше ни о чем. И у нее взяла и припрятала, я все видела! И зачем они тебе?
– Да я ради вас света белого не вижу, – казалось, Анна тоже готова была расплакаться, – всю жизнь на вас положила, о себе давно и думать забыла. Только хочу, чтобы у вас-то не такая поганая жизнь была. Может, это твой шанс, и все, что было прежде, только ради этого? Поедешь в Москву, авось зацепишься, человеком станешь. А нет – просто денег заработаешь.
– Ты же сама говорила – лучше, мол, от таких людей и от больших городов держаться подальше.
Мать только покачала головой, и Оля заметила в ее глазах нездоровый блеск. «Деньги ей глаза застят, – с грустью подумала девушка, – и ничего другого не видит…»
Она долго не соглашалась, но в конце концов под натиском матери пришлось уступить. Решили, что поедет она этим же вечером, вместе с Валентиной на ее машине. Оля категорически потребовала обещание, что надолго она в Москве не останется, как только найдет пропавшего мужа, ее тут же отвезут обратно. А если же это не удастся, по истечении небольшого срока ее тоже отпустят домой.
– Как найдешь дом и Анатолия, тут же к родным поедешь, – кивала как болванчик Валентина. – А я еще сверху накину, внакладе не останетесь, надолго себя обеспечите, – обращалась она к Анне.
Стали собирать Олю в дорогу. Все были уверены, что через несколько дней, самое большее через неделю, она вернется. Никому и в голову не пришло спросить московский адрес Валентины.
Вася внимательно слушал разговоры взрослых, с нарастающей тревогой наблюдая за сестрой, которая все мрачнела и мрачнела. Одновременно с этим на ее лице появлялось беспомощное выражение, словно девушку загнали в угол и она не может отвертеться от чего-то плохого и неправильного и вынуждена уступить.
За суетой и переполохом сборов никто не заметил, как Вася подошел к столу и незаметно взял уже ненужный листок с рисунком сестры, внимательно вгляделся в него, потом припрятал за пазуху и вышел.
Толпа на улице не только не уменьшилась, а наоборот – увеличилась чуть ли не вдвое. Слухи о том, что Олю увозит московская дама, мигом облетели всю деревню, и провожать ее пришли все, кто знал девушку.
Валентина сидела в машине и боязливо выглядывала из-за шторок. Ей нынче досталось от деревенских, и она пережила немало неприятных минут, слушая, как бабы, нимало не смущаясь ее присутствием, во весь голос обсуждали ее платье и фигуру. Саму Николаеву они, видимо, воспринимали скорее не как земную женщину, а как диковинную птицу в клетке.
На крыльце собралась вся семья Акимовых – Вася, Володя, Анна.
Оля хоть и крепилась, но, взглянув на родных, все же не выдержала и расплакалась.
– Ну что ж ты так убиваешься, дочка, чай, не навек расстаемся! – потупив глаза, уговаривала ее Анна.
– Ну, конечно! Говорю же, как найдешь Анатолия, мы тебя сразу обратно привезем, – в который раз поддакнула Валентина. Добившись своего, она как будто успокоилась и обрела некоторое добродушие. – Я почему-то верю, что ты сможешь быстро его найти, – доверительно сказала она Оле.
Девушка только покачала головой, потом крепко обняла Володю, поцеловала мать.
Последним к сестре подошел Вася, молча обнял ее и долго не отпускал, как будто прощался надолго.
– Надо ехать, – нетерпеливо поторопила Валентина.
– Да погодите, – цыкнула на нее Анна, – дайте ей попрощаться как следует.
– Ну что, справишься тут без меня? – шепнула Оля на ухо брату. – За матерью следи! Пусть тяжестей особо не носит, нельзя ей.
– Сделаем, – шмыгнув носом, просипел он. Глаза его начинало щипать. – Я чего думаю-то, может, тебе, того, не ехать, – глядя с ненавистью на Валентину, прошептал он, – не к добру это. Ну и пес с ней, скажем, передумала.
– Ничего, поеду.
– Они ведь еще днем сговорились, я слышал все! Когда тебя не было, она отвалила столько денег.
– Я знаю, – тихо промолвила Оля. – Ну все, пора ехать, – и с сожалением спустилась с крыльца.
Она бросила последний взгляд на родную деревню, из которой за всю свою жизнь не уезжала дальше, чем на десяток километров, на лица знакомых, стараясь запечатлеть каждое в памяти, и села в машину. Взревел двигатель, и водитель, чертыхаясь на то и дело попадавшиеся ямы, медленно поехал по проселочной дороге.
Хотя Оля всегда думала, что ее родное село находится в какой-то совершенно невозможной дали от Москвы, доехали они быстро. Уже в двенадцать часов следующего дня водитель Валентины, которого звали Иван, возвестил, что они в Подмосковье.
Сама же Валентина во время поездки, к удивлению Оли, в основном спала или молчала, задумчиво глядя в окно, и больше не делала попыток что-либо узнать. Во время коротких остановок, когда они выходили из машины подышать свежим воздухом, она закуривала длинную сигарету. Как-то, прищурив глаза, она протянула Оле портсигар:
– Будешь?
Оля отрицательно покачала головой, и Валентина только усмехнулась.
В остальное время она не обращала на девушку никакого внимания, чему Оля была только рада.
Несмотря на отчетливую неприязнь к своей просительнице, Оля, как и любая женщина, все же ощущала вместе с тем легкое любопытство, а так как заняться в машине больше было нечем, она принялась исподтишка рассматривать Валентину.
На вид той было около тридцати двух – тридцати трех лет. Судя по коротким репликам, которыми она обменивалась с водителем, у нее было двое детей – девочка и мальчик, погодки, в возрасте пяти и шести лет. Сама она занимала какую-то второстепенную должность в Большом театре – что-то вроде администратора или заведующей реквизитом. Оля не знала, что конкретно означали эти профессии, но уяснила, что это хоть и не балерина или певица вовсе, но все равно должность почетная и уважаемая – попасть в Большой просто так было практически невозможно.
Муж Валентины был не последним начальником в каком-то военном засекреченном ведомстве, а чем он там занимался, женщина и сама толком не знала.
Если не принимать во внимание ее вздорный характер, внешне Валентина производила довольно приятное впечатление – миловидная шатенка, невысокая, но стройная и с гордой осанкой, она умела располагать к себе…
За окном стали мелькать высокие дома, постепенно приближался большой город, и Оля прилипла к окну, жадно впитывая новые впечатления. Через полчаса они въехали в Москву и покатили по оживленным улицам, по которым сновало неимоверное, по мнению Оли, количество машин и пешеходов… Это зрелище просто загипнотизировало девушку, и она не заметила, как Иван остановил автомобиль в каком-то переулке у красивого высокого дома.
Водитель вышел из машины и с уважением распахнул дверцу перед Валентиной, потом помог выбраться Оле.
– Ну вот мы и приехали, – улыбнулась Валентина девушке какой-то усталой, вымученной улыбкой. Сейчас она была не похожа на ту шикарную молодящуюся красотку, которая ступила на порог их дома – от долгой поездки вид ее стал помятым: спутанные волосы, несвежее лицо. Она подрастеряла часть своего лоска и теперь казалась несчастной женщиной, измученной дорогой и недосыпом, каковой она, собственно, в этот момент и была.
Вместе они поднялись на третий этаж, и хозяйка открыла дверь.
От стены в прихожей, словно тень, отделилась аккуратная дама средних лет в строгом платье и поприветствовала Валентину кивком головы.
– Это Евгения Константиновна, наша домохозяйка, она помогает мне по хозяйству, – чуть смущенно пояснила Валентина. Видимо, ее и саму шокировал контраст своей квартиры с деревенским жильем гостьи.
«Это прислуга, что ли, как у буржуев?..» – мелькнуло в голове у Ольги.
Ее поселили в отдельной комнате, маленькой, но чистой и уютной. Окна выходили в тенистый тихий двор, а вот из комнаты самой Валентины открывался красивый вид на Москву-реку и парк на другом берегу.
Некоторое время девушке потребовалось на то, чтобы освоиться с бытовыми особенностями – отдельной уборной, прямо в квартире, ванной и кранами с разной водой – горячей и холодной. Всего в квартире было пять комнат. На первых порах Оля не на шутку боялась тут заплутать. Детей Николаевых дома не оказалось – они отдыхали в детском лагере в Крыму.
Поселив Олю, Валентина тут же уехала, перепоручив ее заботам экономки.
– Пока отдыхай… Можешь сходить погулять, только смотри не заблудись, – милостиво разрешила она. – Сегодня у меня свои дела, а завтра займемся поисками.
Но девушка решила не искушать судьбу и весь день провела в библиотеке Николаевых, ничуть о том не пожалев – у них оказалось огромное количество книг.
Хозяйка не вернулась к обеду, поэтому Оле пришлось есть одной. Когда девушка вошла в столовую, то даже ахнула. Шикарно накрытый стол ломился от разнообразных деликатесов, многих из которых Оля не то что не пробовала, а даже никогда не видела. Первое время она в нерешительности топталась у двери, не решаясь сесть, и затравленно смотрела на столовые приборы, какие-то мудреные ножички и вилки. Домохозяйка, которая и приготовила все это великолепие, заметила робость девушки и с улыбкой тактично удалилась.
Только тогда Оля вздохнула свободно и с любопытством принялась изучать таинственные яства. Но так как она толком не умела держать нож и вилку – в деревне в основном орудовали ложками, – то все еще никак не осмеливалась приступить к еде.
Очевидно, хозяйка любила рыбные блюда – шпроты, селедка, различная рыба: соленая, жареная и вареная – были представлены во всем разнообразии. Также присутствовала колбаса, всевозможные салаты и соленья. Наконец Оля взяла ложку и начала накладывать себе понемногу из каждой тарелки. Многое показалось ей необычным на вкус, многое понравилось, а особенно копченая колбаса и шоколад.
А вот вкус маленьких красных и черных соленых пузырьков показался ей отвратительным. Попробовав черную и красную икру, она поморщилась – такого в ее деревне сроду не едали.
Валентина не вернулась даже поздним вечером, и Оля, поужинав оставленным Евгенией Константиновной пирогом и остатками обеденной трапезы, легла спать.
После утомительной поездки лечь на хрустящее белье было настоящим наслаждением. Едва донеся голову до подушки, Оля забылась легким, беззаботным сном.
Но довольно скоро она открыла глаза. Сна как не бывало. Часы показывали два.
«Больше не засну…» – тоскливо подумала девушка. Ей вдруг стало одиноко и грустно одной в огромной чужой квартире в незнакомом городе. Она тосковала по матери, по своим братьям, ведь раньше они никогда не расставались так надолго.
Вскоре она поняла, почему проснулась – от сильной духоты. В их деревенском доме такой духоты никогда не было. Форточки и окна были плотно закрыты и заклеены бумагой. Несмотря на то что квартира находилась на третьем этаже, а в подъезде сидела консьержка, наверно, Валентина панически боялась воров и не открывала окна даже летом.
Оля присела на кровати и принюхалась – от белья пахло не травяными отдушками, как у нее дома, а каким-то тонким и незнакомым ароматом. Не было и привычных деревенских звуков. Ночную тишину нарушал тревожный и непривычный шум большого, никогда не засыпающего города – отдаленный перестук колес поезда, гулкие шаги припозднившихся прохожих, даже какие-то голоса. Дыхание большого города, что так удивил ее днем, слышалось и ночью, только чуть приглушеннее. Оля попыталась подумать о чем-нибудь приятном, но в голову лезла всякая ерунда. Наконец она призналась себе, что ей просто-напросто страшно. Исчезни сейчас Валентина навсегда, она и дорогу домой не найдет, потеряется в этом городе из железа и бетона. И еще она поняла, что боится не столько города, сколько чего-то жуткого, неизведанного, но неотвратимого, как сама судьба. Оля не могла видеть свое будущее, так, как порой видела будущее других людей, но какие-то смутные предчувствия иногда посещали ее. Так она предчувствовала появление в ее жизни Пети. И он действительно приехал на этом своем чудном мотоцикле. Но ничего конкретного о себе она никогда
Она осторожно выбралась из-под одеяла и, ступая босыми ногами по полу, стараясь, чтобы паркет не скрипел, направилась на кухню.
Из крана монотонно капала вода. Не включая свет, она взяла со стола стакан и похолодела. В темноте кухни отчетливо раздавалось чье-то дыхание. Стакан выпал из ее рук, упал на пол и вдребезги разбился. Тут же вспыхнул свет. Прямо перед Олей, небрежно опираясь на подоконник, стоял молодой человек. Довольно симпатичный, с черными волосами и лукавыми глазами. На его лице блуждала глумливая улыбка.
– Испугались? – учтиво, но со скрытой насмешкой осведомился он. – Что же вы не бережете имущество моей бедной сестрицы?
– Простите, – прошептала Оля. Она с самого начала своего путешествия дала себе зарок ничему не удивляться и ничего не бояться, чтобы не выглядеть глупо, но сейчас не смогла скрыть ужаса.
На вид парню было лет двадцать шесть – двадцать семь. Он был в коричневом шерстяном пиджаке и черных брюках. Оля сразу же уловила чуть заметный запах спиртного.
– А вы кто? – растерянно спросила она, неловко поднимая с пола самый большой осколок стакана.
– А ты? – он, ухмыляясь, с интересом разглядывал ее. Только сейчас Оля поняла, что стоит перед незнакомым мужчиной в одной ночной рубашке.
– Что ты-то тут делаешь, милашка? Тебя, я слышал, моя сестрица из деревни притащила, совсем из ума выжила, – картинно вздохнул он, продолжая ощупывать девушку смоляными глазами, – приводить чужого человека в дом. Ведь что-нибудь украсть могут – потом концов не найдешь.
– Что вы! Я просто попить вышла, – пролепетала Оля. – Ой, тут убрать надо.
Она положила кусок стекла на стол и бросилась собирать осколки. Но голыми руками это было делать неудобно, к тому же под пронзительным взглядом этого неприятного парня она чувствовала себя неуютно. Девушка кинулась искать веник, наконец она обнаружила его в прихожей и начала сгребать осколки в совок.
Он накрыл ее руку с совком своей ладонью и горячо зашептал ей на ухо:
– Ты такая красивая… Меня, кстати, зовут Валерий, я брат Валентины… Не бойся, я никому не скажу, что видел тебя ночью на кухне, когда ты что-то тут искала. Никто ничего и не узнает. Хочешь?
Его дыхание было тяжелым и каким-то нездоровым. Он придвигался все ближе, и Оля отскочила от него, заливаясь краской. Ее передергивало от отвращения.
– Как вам не стыдно! – веник и совок выпали из ее рук, она бросилась в свою комнату, не помня себя от ужаса.
– Да я пошутил! – раздался ей вслед веселый возглас. – Нужны мне такие недотроги деревенские… Тоже мне, сокровище!
Тяжело дыша, девушка вошла в свою комнату, закрыла дверь на задвижку и еще долго дрожала, прижавшись к ней спиной.
Утром ее разбудил оглушительный, как ей показалось, стук. Она подскочила к двери, отперла ее и тут же нырнула обратно в кровать, укрывшись одеялом до подбородка.
– Сегодня мы поедем на поиски, – объявила Валентина, входя в комнату и раздвигая тяжелые шторы. – Чего это ты запираешься? У нас воров нет, – хохотнула она. Солнечные лучи тут же забрались на одеяло, побежали по лицу и волосам девушки. Оля сладко потянулась – несмотря на ночные приключения, ей удалось неплохо выспаться.
– Вставай, нет времени разлеживаться, – поторопила ее Валентина.
Девушка с некоторым сожалением села на кровати, вздохнула, потом быстро оделась и вышла из комнаты.
На кухне все уже было убрано – никаких следов ночного происшествия не осталось – ни осколков, ни веника и совка. Оля вздохнула с облегчением.
Валентина сидела за столом, посвежевшая, с новой прической, намазывала джем на кусок булки. Прямо перед ней стояла чашка кофе и вазочка с яйцом.
– Сейчас поедем искать твой домик и Анатолия, – возвестила она, увидев девушку. – Машина уже ждет внизу. Иди умывайся. Кстати, я вчера ездила к своему другу – генералу. Рассказала ему про твой рисунок, описала место, но он посмотрел на меня как на полоумную. И так, кстати, считают многие мои знакомые, – она промокнула салфеткой губы и внимательно посмотрела на девушку: – Так что сегодня нам предстоит доказать всем, что ты не ошибаешься.
– Я вас предупреждала, что найти этот дом непросто, – пробормотала Оля и заторопилась в ванную. О ночном знакомстве с братом хозяйки она благоразумно решила умолчать.
Девушка умылась, все еще неуверенно крутя ручки кранов и путая их. Так как она не догадалась взять с собой побольше одежды, да и не до этого было, то поехала в том же наряде, в котором ходила в деревне – простая юбка да кофта.
Только выйдя из дома, она поняла, что выглядит нелепо – невольно сравнивая себя с девушками, которые встречались на улице. Было еще тепло, и москвички щеголяли в легких нарядных платьях и блузках.
И на этот раз Москва ошеломила ее, так же как и вчера, оглушила и потрясла. Видимо, Валентина жила в самом центре или совсем неподалеку: Оле показалось, что она узнает некоторые места столицы, знакомые ей по фотографиям и открыткам, что когда-то показывала ей учительница – Надежда Захаровна. Шофер, искусно лавируя между звенящих трамваев и автомобилей, вырулил на большую оживленную улицу.
Олю поразил нескончаемый поток людей на тротуарах. Все спешили, перебегали улицы и не обращали друг на друга внимания. Мимо пролетали яркие витрины магазинов, солидные окна аптек, мелькали палатки «Союзпечати», какие-то киоски, сновали лоточники со своим товаром, гремели трамваи… Она забыла обо всем и, раскрыв рот, увлеченно рассматривала все это.
– Милая, говори, куда ехать, – оторвала ее от созерцания Валентина.
Девушка вздрогнула и задумчиво поглядела на Николаеву.
– Я не знаю… Тут все такое необычное, шумное, я ничего не понимаю и ничего
– И что же мы будем делать? Ладно, – раздраженно обратилась к Ивану Валентина, – вези ее подряд по всем улицам, авось сообразит что-нибудь. Так я потеряю весь день, – с досадой добавила она.
Но этот метод не принес успеха – Оля то и дело отвлекалась, засматривалась на столичные диковины.
– Это не каникулы, тебя привезли работать, – шипела Валентина, когда она вновь и вновь заглядывалась на красиво одетых комсомолок, бравых красноармейцев, да просто на прохожих.
Но как ни старалась Оля, результатов не было: она так и не увидела того места, что рисовала на бумаге. Бесконечные здания слились у нее в голове в неразличимую вереницу стен, окон и дверей – они кружились перед глазами с устрашающей скоростью, сливались в какое-то месиво. И вычленить из него что-то хоть отдаленно похожее на нужный им дом не удавалось.
– Где могут быть старые дома и церквушки? – вдруг осененная какой-то идеей, спросила Валентина у Ивана.
– Да много где, все окраины такие, – пожал плечами шофер, – и под Москвой таких мест полно.
– Поехали на какую-нибудь окраину, или хотя бы в Кунцево, – решила Валентина, – хотя ума не приложу, что Анатолию делать за городом.
Они выехали из центра Москвы и начали колесить по отдаленным районам. Оля изо всех сил вглядывалась в очередной домик или церквушку, которые оказывались вовсе не такими, которые она
– Может, это не в Москве, а все-таки в области, – задумчиво проговорил Иван, – или вообще в другом городе. Так годами можно искать.
Валентина, видимо, и сама раскаивалась, что ввязалась в эту авантюру, и уже начала сильно сомневаться в успехе.
– У меня так всегда – захочу чего-нибудь, сама начинаю верить, что это сработает, добьюсь, а потом разочаровываюсь, – пожаловалась она.
– Так давайте прекратим блуждать, – предложил Иван, – что толку? Только время терять и себя напрасно мучить…
– Отступать поздно. И так все сроки упущены. Кроме того, у меня нет других способов его найти, этот лучше, чем ничего, – тяжело вздохнула Валентина.
В какой-то момент одно из мелькнувших за окном мест показалось Оле немного знакомым. Измученная девушка, которую даже не подумали накормить или хотя бы дать попить за весь этот трудный день и не давали выйти из душной машины, попросила остановиться. Скорее всего, это было не то место, но ей просто необходимо было хотя бы несколько минут подышать воздухом.
– Я хочу осмотреться, – она показала на небольшой домик в глубине переулка.
– А где тут церквушка? – подозрительно поинтересовалась Валентина.
Иван, скептически ухмыляясь, остановил машину. Оля открыла дверцу и выбралась на улицу, с наслаждением вдохнув полной грудью. Валентина вышла вслед за ней, подозрительно наблюдая за ее действиями. Оля быстро осмотрела дом – но он оказался не тем, к тому же здание рядом было не таким, как на рисунке.
– Нет, это не то, – огорченно развела она руками.
– Да ты просто лгунья и шарлатанка! Только притворяешься, что можешь найти. Я зря трачу свои силы, – не выдержав, презрительно заявила Валентина. – А если это где-нибудь в другой области, тогда наши поиски бесполезны в принципе.
– Я вообще не знаю, зачем в это было ввязываться, – задумчиво и, как будто сокрушаясь, подлил масла в огонь Иван. – Вы бы еще на кофейной гуще гадали.
Оля вспыхнула.
– Вы же сами привезли меня в Москву! Я же говорила, что будет трудно! Я и ехать-то не хотела! – воскликнула она.
– Ну, недолго тебя пришлось уговаривать-то, – возразила Валентина.
– Я больше не хочу слушать ваши попреки. – Оле хотелось расплакаться от обиды и унижения, но она сдерживалась из последних сил.
– Да куда ты денешься? Еще как будешь. За свои обещания отвечать надо.
– Я вам сама не навязывалась и ничего не обещала… Это вы приехали ко мне и упрашивали, на колени вставали. Не нужна мне ваша Москва! Чуть не силком меня сюда привезли, а теперь попрекаете. Я и рада была бы найти, чтобы поскорее вернуться домой.
– Ну уж нет, – вдруг сбавила тон Валентина, – будешь мне теперь искать мужа, пока не найдешь. Зря я, что ли, тащила тебя черт знает откуда? Иначе не отпущу…
Накопившаяся горечь от разлуки с родными, несправедливые придирки и упреки Валентины, наконец, сделали свое дело – девушка не выдержала и разрыдалась. Слезы потоком хлынули из ее глаз, и остановить их она никак не могла.
Валентина, нервно озираясь вокруг, рявкнула:
– Пошли в машину, нечего внимание привлекать, – и, схватив ее за рукав, подтащила к автомобилю и затолкала внутрь.
И действительно – прохожие уже начали оглядываться и бросать на них полные любопытства взгляды. Еще немного, и их ссору заметит стоящий невдалеке постовой милиционер в новенькой форме.
– Едем, – приказала Валентина.
Оля продолжала плакать и никак не могла успокоиться. Валентина раздраженно отвернулась и посмотрела в окно.
– Если ты думаешь, что кто-то будет тебе сопли вытирать, то ты очень ошибаешься, – наконец зло процедила она. – Немедленно прекрати реветь и продолжай искать.
Когда машина остановилась на перекрестке перед светофором, девушка неожиданно схватилась за ручку двери.
– Стой! – завопила Валентина, но было поздно. Оля распахнула дверцу и выскочила на дорогу как раз в тот момент, когда загорелся зеленый сигнал светофора. Раздался визг тормозов, и грузовик резко встал в нескольких сантиметрах от застывшей от страха девушки.
– Ты что, дура, творишь? – предварительно от души выматерившись, заорал водитель грузовика, мужик в замасленной телогрейке. – Что, не видишь? Под колеса хочешь?
Но Оля оцепенела и не обращала внимания на крики Валентины, Ивана, водителя. Ее словно бы сильно толкнуло изнутри – обычно столь мощного толчка никогда не случалось – прежние были гораздо слабее. Ее мозг озарила яркая вспышка, потом перед глазами все завертелось: лица, дома, краски, всполохи света… Сейчас она не видела ни улицу, ни грузовик, ни пролетавшие мимо и гневно сигналящие машины, ни прохожих…
Она
…Анатолий Петрович Николаев стоял на какой-то небольшой площади и мирно беседовал с румяной торговкой. Она наливала в банку парное молоко из бидона. Их голосов Оля не слышала, но видела, что они улыбаются, судя по всему, перекидываются шутками и знают друг друга. Наконец, банка была наполнена до краев. Николаев покопался в кармане пиджака, выудил мелочь и отдал молочнице. Она благодарно кивнула. Взяв банку, он неторопливо пошел через площадь… Но это было уже неважно… А важно было то, что он только что прошел мимо железнодорожной станции, на перроне толпились бабы с котомками, мужики с плотницкими инструментами… На фасаде вокзала Оля увидела надпись, составленную из деревянных, выкрашенных коричневой краской букв: «Детково»…
Оля очнулась, когда водитель грузовика уже уехал. Иван сказал ему что-то веское, и тот, испуганно озираясь, поспешил исчезнуть. Валентина тащила девушку к машине, ругаясь и уже совсем не стесняясь в выражениях.
– Детково, – прошелестела вдруг Оля.
– Что? – От неожиданности Валентина даже остановилась, отпустила ее руку и растерянно заглянула в лицо: – Что ты сказала? Это ты к чему?
Они стояли на проезжей части улицы, и проезжавшие мимо водители рассерженно сигналили и крутили пальцем у виска.
– Я видела…
– Что? Где? – Валентина вдруг тяжело задышала, как рыба, выброшенная на берег.
– Ваш муж…
– Детково?.. Ну как же, конечно, – торжествующе воскликнула Валентина. – Он там, да? В Детково?
Оля кивнула. Валентина мгновенно пришла в себя, втолкнула девушку в салон, машина тронулась.
– Ну, конечно, – ошарашенно бормотала Валентина, – как я могла забыть? Какая же я дура!
– А что, вы знаете это место? – нетерпеливо спросил Иван.
– Да знаю! И как это оно мне ни разу в голову не пришло? А ведь это Детково связано с прошлым Анатолия. Он жил там в детстве на летних каникулах у подруги его матери, он мне когда-то рассказывал. Видите ли, милиция уже побывала везде, где он мог бы скрыться – у друзей, одноклассников, у родственников и знакомых… Но так как в Детково он был давно и всего одно лето, то наверняка этот факт не попал ни в какие досье, ни в его личное дело. У меня краем сознания проскальзывало что-то, но я все никак не могла вспомнить… Вертелось на языке что-то связанное с детьми, то ли Ребятниково, то ли Школьниково…
– Дела… – присвистнул Иван. – А я ведь и не верил тебе, – признался он, уважительно обернувшись к девушке.
– Так, ладно… Едем туда немедленно! – скомандовала Николаева. Ее голос потихоньку обретал прежнюю энергию, а вот руки еще дрожали.
Оля с удивлением заметила это. Видимо, та сильно переживала не только на публику, но и внутри себя. А сейчас, когда она поверила по-настоящему, что ее муж жив и с ним все в порядке, волнение прорвалось наружу.
Иван, нарушая правила дорожного движения, развернулся и погнал на другой конец Москвы, к шоссе, ведущему в область…
– Как тебе это удалось? – возбужденно спросила Валентина.
– Когда вы там… Ну, накричали на меня, я чуть не попала под машину… он загудел… у меня все вспыхнуло перед глазами, и я
– Ты прости меня, нервы уже не выдерживали, – призналась Валентина.
– Ничего. Зато мне это помогло. Я начала чувствовать…
В Детково они прибыли уже к вечеру. Машину оставили у станции, там, где Оля вроде бы видела Николаева, дальше пошли пешком. Вся деревушка состояла из нескольких узких кривых улиц. Валентина подслеповато щурилась.
Оля внимательно оглядывалась по сторонам. Но ничего похожего на
– Что там еще было? – в очередной раз безнадежно спросил Иван, который сам рисунка не видел и чувствовал себя беспомощнее всех.
– Ну, такой старый домик, большая береза, рядом кирпичный дом… – упавшим голосом перечислила Валентина.
– Да тут таких мест полно, – присвистнул он. – Надо в каждый двор заходить.
– Церквушка… – добавила Оля.
– Что? – недоверчиво переспросил шофер. – А ведь я ее видел.
– Где? – хором произнесли женщины.
– Ну, вон церквушка, про которую вы говорите, – подтвердил Иван, показывая пальцем на купола, видневшиеся на другом конце деревни. Они проследили взглядом за его рукой и ахнули.
– А голову-то поднять мы и не догадались, – со смехом заметила Оля.
Но Валентина ее уже не слышала – она бежала в сторону церквушки. Оля с Иваном бросились следом, они еле поспевали за ней. Еще издали, по смутным очертаниям дома и дерева рядом, даже в темноте было понятно, что они пришли куда надо.
Оба дома и сад выглядели чуть иначе, чем на рисунке, но угадывались безошибочно – было ясно, что это именно то самое место, которое нарисовала Оля. Неумелость художника компенсировалась старательностью и вниманием к деталям – береза у крыльца, мощенная кирпичом дорожка, даже качели на березе – все было так, как изобразила девушка.
Но оказалось, что деревянный дом был заперт, ни одно из его окон не было освещено. Валентина робко подошла к дверям и постучалась, внутри не раздалось ни звука.
– Что же это? – пробормотала она. – Он точно там?
Оля пожала плечами: ответа на этот вопрос она не знала.
– Толя! – Николаева вдруг заплакала и начала оседать на землю, как будто ноги перестали ее держать. Достигнув цели, она растеряла свою обычную напористость и волю… Иван почтительно подал ей руку и усадил на скамейку. Сам он тоже застыл в нерешительности – что делать дальше, было непонятно.
Оля осторожно подошла к дому, заглянула в окно и вскрикнула – прямо на нее смотрели чьи-то настороженные глаза.
Потом раздался скрип половиц, заскрежетал ключ в замке, громыхнул засов, и наконец дверь отворилась. Перед ними стоял муж Валентины – Анатолий Петрович Николаев.
Вместо приветствия он выглянул наружу, нервно огляделся и впихнул ошеломленных гостей в дом.
– Чтобы не привлекать внимания, – прошептал он.
Когда первые эмоции улеглись, жена, заливаясь слезами, обняла мужа. Впрочем, Валентина старалась плакать беззвучно – Анатолий строго предупредил, что говорить нужно шепотом. Света не зажигать и не шуметь.
Они прошли в комнату.
Николаев оказался невысоким человечком средних лет – в жизни он выглядел чуть иначе, чем
– Что с тобой? Что случилось? Почему ты исчез? – с болью в голосе спросила Валентина, с каким-то неистовством глядя на него.
– Я был вынужден поступить так, – скупо ответил Анатолий.
– Но почему?
– Ты совсем ничего не знаешь про мою работу, – вздохнул он, – сейчас я расскажу немного.
Сложив пухлые руки на коленях и поминутно тяжело вздыхая, он сел в кресло спиной к окну, которое бросало тусклый отблеск света в комнату. Валентина расположилась перед ним на стуле и затаила дыхание. Оля примостилась на какой-то табуретке в уголочке. Николаева, видимо, решила, что скрывать что-либо от нее уже бессмысленно, и будет полезнее, если девушка останется. Ивана отправили за автомобилем.
– Я занимаюсь бухгалтерией, – Анатолий закрыл глаза и устало потер пальцем переносицу, – оформлением документов, финансовых бумаг, приходом-расходом денежных средств. Собственно, моя должность что-то вроде главного бухгалтера. Просто у нас это немного по-другому… В подчинении у меня было несколько человек. Все это секретные сведения, – торопливо добавил он, быстро взглянув на жену. – Руководством была назначена некая военно-разведывательная операция, мне, впрочем, необязательно было знать, какая именно. Операция эта проводилась неофициально, о ней знали только самые высшие чины и непосредственные исполнители. Под нее выделили немалые средства, причем эта сумма проводилась полуофициально, так как расходоваться она должна была на оперативные мероприятия – на такси, рестораны, которые посещали бы наши сотрудники, всякие подобные расходы. Отдать ее я должен был руководителю операции, майору. Надо ли говорить, что вплоть до этого момента вся ответственность за сохранность этой суммы целиком лежала на мне. Так вот, в тот день, когда я взял деньги, эта сумма исчезла, точнее, ее у меня украли…
Он помолчал и снова потер переносицу. Потом взглянул на Валентину:
– А теперь скажи, как ты думаешь, хоть кто-нибудь поверил бы в то, что я тут ни при чем? Я не мог вернуться. И я решил спрятаться где-нибудь в тихом месте и подумать, как быть дальше.
Валентина издала сдавленный стон.
– Почему мне ничего об этом не сказали? Они заявили, что не знают причину твоего исчезновения…
– Ну, во-первых, возможно, они действительно еще не знают. Дело в том, что недостача выяснилась бы только через месяц. О том, что я брал деньги, из-за особой секретности всего этого дела, знал только мой непосредственный начальник, но сейчас, наверное, в курсе уже все ведомство. Во-вторых, это секретная информация.
– Ты думаешь, тебя бы здесь не нашли?
– Да нет, в конце концов нашли бы… Так решил напоследок пожить свободно и спокойно. Я знал, что жизнь моя, в общем-то, кончена. Вы же нашли меня, и они бы нашли, – невесело усмехнулся Николаев.
– Еще можно все исправить, – прошептала Валентина.
– Как? – спросил он раздраженно, начиная терять терпение.
– Мы скажем, что тебя избили, что ты валялся без памяти, что-нибудь придумаем. Если надо, инсценируем…
– Не говори ерунды, – заорал он, забыв про свой же приказ говорить только шепотом, – ты не понимаешь, с кем шутишь! К тому же деньги надо вернуть, а у меня их нет!
– Деньги найдет Оля.
– Кто? – Николаев как будто очнулся и только сейчас заметил, что в комнате посторонний. Он недоуменно посмотрел на жену как на ненормальную, потом его лицо искривила болезненная гримаса.
– Кого ты с собой притащила? Она же донесет… – простонал Анатолий, из него будто окончательно выпустили весь воздух.
– Это Оля! Это она нашла тебя, – возбужденно сообщила Валентина, с торжеством глядя на непонимающее лицо мужа.
Она наспех рассказала историю его поисков. Вначале Анатолий смотрел недоверчиво и морщился, как от зубной боли, но в итоге вынужден был признать, что девушке удалось то, что пока не получилось у его могущественной организации.
– Ну ладно, посмотрим, что ты там умеешь, – недоверчиво пробормотал он. – Но если честно – все это звучит как дурной анекдот.
– Давай попытаемся, – умоляюще сложив руки, попросила Валентина, – у нас нет других способов. Ты можешь нам помочь? – обратилась она к Оле, с надеждой глядя на свою спасительницу.
– Я не знаю, – неуверенно ответила девушка, – надо попробовать. Пропажу я обычно нахожу легко. Расскажите подробно, как вы их потеряли?
Анатолий впервые внимательно посмотрел на Олю, помолчал, потом махнул рукой и заговорил:
– Деньги я взял из кассы две недели назад. При других обстоятельствах я, конечно, и не подумал бы их выносить, но в этот раз выбора у меня не было. Дело в том, что в нашем ведомстве все не так просто. Его глава находится в некотором соперничестве со смежным ведомством, наверху идет серьезная борьба, все решается там. – Он опять многозначительно поднял глаза вверх, и Оля в который раз удивилась, что это за таинственное «там», о котором столько говорят.
– Деньги вроде бы выделили, но осваивать их надо было тут же, чтобы вдруг не отменили операцию. Под угрозой был сам факт ее осуществления. Приказ взять деньги и спрятать их у себя дома я получил от своего непосредственного начальника.
Мы решили, что безопасней будет ехать на общественном транспорте, поэтому своего водителя я в тот день отпустил. Несмотря на кажущуюся абсурдность такого поведения, это было действительно так – машину могли похитить, на меня могли напасть, и сделать это было бы удобнее, находись я в своем служебном автомобиле. Абсолютно доверять никому было нельзя – об этой сумме случайно могли узнать и те, кому это не положено. В общем, тут многое было строго засекречено… Я взял портфель и пошел домой пешком. Я никуда не заходил, не оставлял портфель без внимания ни на секунду. Дома я планировал положить деньги в тайник, где они лежали бы до того момента, когда их необходимо было передать.
Я несколько раз пересаживался на разные трамваи, плутал, но слежки вроде не было. Наконец я добрался домой. Все, казалось, прошло благополучно. Но когда я открыл портфель в столовой – я обмер. Портфель был абсолютно целым и неповрежденным – но внутри ничего не было. Мне сложно вам объяснить, что я испытал в тот момент: вся жизнь пробежала у меня перед глазами. Поймите, в одно мгновение под угрозу попала моя карьера, моя семья, счастье, да что там говорить – сама моя жизнь. Что мне было делать?
Он немного помолчал, вздохнул и потом продолжил:
– Мне бы никто не поверил, да даже если бы и поверили, это бы ничего не изменило – факт оставался фактом: я потерял казенные деньги, подставил своего начальника и все ведомство, сорвал важную операцию. Причем поплатиться головой могли самые высокие чины – сумма была немаленькой. Это могло пахнуть какой-нибудь контрреволюционной деятельностью… Если честно, я поддался панике и поступил, наверное, не самым умным образом – просто сбежал. Уже позже я понял, что даже семью я не смог бы спасти, но менять что-то было поздно… Вообще-то я размышлял, что делать дальше, и уже серьезно подумывал о самоубийстве… Хотел дать себе несколько спокойных дней – просто пожить спокойно.
При этих словах Валентина приглушенно вскрикнула, но Анатолий жестом дал понять, что еще не закончил.
– Самое жуткое, что теперь все будут считать меня вором. Ведь это я оформлял документы, там стоит моя подпись. Это невыносимо! – Он закрыл лицо руками и, казалось, был близок к тому, чтобы расплакаться.
– Но почему ты не сообщил мне? – возмутилась Валентина. – Хоть бы намек, записочка! Мы чуть с ума не сошли!
– Ты бы выдала себя. Я не хотел навлечь беду на свою семью. Хотя все равно они бы все узнали и привлекли бы тебя как соучастницу. Нельзя было допустить, чтобы вы пострадали… Так я тогда подумал…
Оля задумчиво кивнула.
– А когда вы приехали домой, там никого не было?
– Вроде нет, – растерянно пробормотал Николаев. – У домработницы был отгул… Дети на каникулах, на море. Больше никого. Я ведь специально так подгадал.
– Дайте, пожалуйста, руку.
– А это еще зачем? – удивился Анатолий. – Прямо какое-то мракобесие…
– Дай, – рявкнула Валентина так строго, что он не посмел спорить.
Незадачливому бухгалтеру оставалось только подчиниться.
Первое время образы не приходили. Закрыв глаза и сосредоточившись, Оля ощутила знакомое покалывание в кончиках пальцев – так всегда было, когда пропавшая вещь как-то
Девушка вскрикнула и с трудом разомкнула веки.
– Ну, что там? – сгорая от нетерпения, выпалила Валентина.
– Кажется, я знаю, кто украл деньги, – выдохнула девушка, – но вам это может не понравиться.
Обратно ехали молча, Валентина что-то судорожно просчитывала в уме, наморщив лоб. Было видно, что у Ивана на языке вертится миллион вопросов, но он ни о чем не смел спрашивать, только каждые несколько минут нервно оборачивался на заднее сиденье, где сидели Николаева с Олей.
– За дорогой смотри, – наконец осадила его женщина, – шею свернешь.
Иван обиженно отвернулся, даже по его спине было заметно, что он в негодовании.
Анатолия решили на всякий случай оставить пока в Детково, ведь то, что сказала Оля, надо было еще проверить, а за домом в Москве могли следить. Попетляв по городу и сделав почти круг по Садовому кольцу, автомобиль, наконец, въехал во двор дома Николаевых.
Валентина одним махом взбежала на третий этаж и, отчаянно пытаясь унять дрожь в пальцах, вставила ключ в замочную скважину.
В квартире по первому впечатлению было тихо, но, прислушавшись, можно было различить неясное движение. Валентина немного постояла, опершись рукой о вешалку и успокаивая дыхание, потом решительно бросила Оле:
– Вперед. – И они вошли в столовую.
Валерий сидел, развалившись в кресле, в руках у него была рюмка. Увидев сестру, он широко улыбнулся. На Олю же, которая жалась к дверному косяку, не решаясь войти, он едва взглянул.
– Ну, здравствуй. – Валентина, как будто успокоившись, обрела свое обычное уверенное выражение лица.
– О, нашлась. – Он поднялся и вальяжно обошел широкий стол, покрытый бархатной скатертью, небрежно закурил папиросу, бросив спичку в пепельницу. – Какая неожиданность. Ты куда запропастилась? Тебя по всей Москве с собаками ищут.
– Ничего, пусть поищут, – отрывисто произнесла Николаева. – А что тут делаешь ты?
Валерий слегка замялся, потом сказал:
– Меня домработница впустила.
– Я спрашиваю, не как ты вошел, а что ты тут делаешь.
Брат Валентины на этот раз заметно растерялся, но довольно скоро нашелся с ответом:
– Да тебя решил навестить, – ухмыльнулся он.
– С чего это вдруг? Тебе всегда было наплевать на меня и на мои проблемы, – плаксивым голосом заявила Валентина, садясь в кресло. Внезапно слезы брызнули из ее глаз. – У меня муж пропал, я его по всей Москве ищу, все ноги стерла. Жизнь моя рушится, а тебе все равно. А теперь еще и это…
– Ну что такое опять?
– У нас жуткие неприятности, – прошептала она, сделав страшное лицо. – Оказывается, Анатолий исчез вместе с крупной суммой денег. Ты даже не представляешь, Валера, ты не представляешь, что это такое! Это конец! Мы будем семьей врага народа! – Эту фразу она закончила, уже перейдя на настоящий рев.
Валерий изменился в лице, побледнел, тут же затушил сигарету, подбежал к сестре и повернул ее лицом к себе.
– Как это могло произойти? Как? Ты понимаешь, что он всех нас под монастырь подведет?
Валентина кивала, размазывая тушь по щекам.
– Он должен что-то сделать, ты знаешь, где он? – внимательно вглядываясь в сестру, спросил Валерий.
Валентина неопределенно мотнула головой.
– У него есть только один путь, он должен поступить как честный человек. Тогда, может, хоть нас не заклеймят этим позорным клеймом…
– Как? – в изумлении спросила Валентина.
– Ну, как обычно делают растратчики, – он равнодушно пожал плечами, – если не хочет думать о себе, пусть подумает о детях. Пистолет, пуля в лоб…
– Ну, это если он украл, – вдруг холодно и спокойно заметила женщина.
– Ну конечно, а кто же еще? – изумился Валерий.
– А ты знаешь, – вот эта девушка, – Николаева ткнула пальцем в Олю, – сказала, что деньги украл ты. А так как она нашла Анатолия, то у меня нет оснований ей не верить. У себя в деревне эта малышка все время находила пропавшие вещи.
Валерий некоторое время недоуменно смотрел на Олю, как будто силясь понять, что означают все эти слова и как эта деревенщина может принести ему вред. Потом он сделал то, от чего все пришли в крайнее удивление.
– Она меня просто боится, – завизжал вдруг Валерий, тыча пальцем в девушку и брызгая слюной, – ты ей веришь, да? Она меня оговорила! Я ведь застал ее за преступлением, когда тебя не было, она тут шарила ночью по квартире и искала ценные вещи. Ты посмотри на нее – голытьба! А тут появилась возможность поживиться чужим добром. Но когда она меня заметила, то тут же наврала что-то бредовое в свое оправдание.
– Ну, мне-то она помогла, я ее всю жизнь благодарить буду. И то, что она пришла на кухню, еще не преступление, – спокойно заметила Валентина, – в отличие от твоего, ублюдок. Да как ты только посмел так поступить! Я ведь тебя вытащила из грязи, и Анатолий тебе помог!
– Мне он никогда не нравился. Он тебе не пара. – Валерий вдруг снова обрел свое прежнее спокойствие. Его настроение вообще менялось ежеминутно…
– Ну, не тебе судить. Где деньги?
– Какие деньги? – глупо улыбнулся он. – Я-то тут при чем? Чем вы докажете? Мало ли что эта дурочка скажет… Где они, денежки-то? Я не знаю! Тю-тю! – он покрутил пальцами в воздухе.
– Я знаю, где деньги, – твердо выступила вперед Оля, хотя ее колотила крупная дрожь, – они спрятаны в этом доме. Ваш брат, судя по всему, пришел за ними.
– Ах ты, стерва, – зловеще прошипел он, – а ты, – он в упор посмотрел на сестру, – значит, на ее сторону встала. А я на тебя донесу, скажу, что ты сама украла.
Валентина взвизгнула и, вскочив с кресла, ринулась к брату, но было поздно – он опередил ее и, мгновенно сорвавшись с места, бросился в коридор.
Раздался звук лихорадочно отпираемых замков, затем стукнула дверь, послышались быстрые шаги по лестнице.
– Подонок… Ну ничего, далеко не уйдет. – Валентина закрыла дверь и устало опустилась в кресло. Сейчас она выглядела постаревшей и измученной.
– Думала, может, он в последний момент признается, так нет же… У него легкое психическое заболевание, еще с детства… Что-то на грани между нормой и отклонением, и к тому же неврастения. Думали ему помочь, врачей привлекли самых лучших, а он вот нам чем отплатил.
– Мне кажется, вам нужно его простить. Он за себя не отвечает…
– Спасибо тебе, – проникновенно произнесла Валентина. – Ты спасла жизнь нашей семьи. Нам бы еще деньги найти, – она с надеждой посмотрела на девушку.
– Я, наверное, знаю, как все было, – задумчиво сказала Оля. Она ходила по комнате, машинально прикасаясь к разным предметам – шторам, комоду, старинному зеркалу, как будто спрашивая у этих немых свидетелей, что тут происходило.
– У него есть ключ от квартиры?
– Нет.
– Наверное, сделал тайком от вас копию. Дело в том, что я уже видела его здесь.
Валентина ахнула. Оля рассказала про свою первую встречу с Валерием.
– Он сказал мне, что он – ваш брат. Наверное, я помешала ему, ведь он хотел забрать добычу. В тот день, когда пропали деньги, он тоже был в вашей квартире. Дома никого не было. Потом вдруг неожиданно пришел Анатолий Петрович. Валерию пришлось где-то спрятаться. Ваш муж поставил портфель на стол, вышел за чем-то на кухню. Валерий ведь очень любопытный, он не смог совладать с собой – увидел портфель и заглянул в него. А там лежали деньги. Ну, он и взял их, не очень-то думая о том, что делает.
– Где они? – напряженно спросила Валентина.
– Тут. – Оля резко протянула руку и указала на огромный глобус, стоявший у стены на подставке красного дерева.
Валентина ахнула и бросилась к глобусу. Но его поверхность была абсолютно гладкой, без каких-либо намеков на возможность вставить куда-либо ключ или даже тонкую иголку – ни дырочек, ни даже царапин.
– Это старинный глобус, он еще в нашем родительском доме стоял, потом я перевезла его сюда, – объяснила Валентина. – Но я даже понятия не имела, что он с тайником. Как его открыть? – Она начала беспомощно дергать за разные выступающие части массивной деревянной подставки, но безуспешно – ничего не происходило.
Оля мягко отстранила ее, присела на корточки и принялась внимательно изучать глобус, потом провела рукой по какой-то точке на карте, мягко нажала…
И тут северное полушарие медленно откинулось, в нижней полости глобуса Оля с Валентиной увидели большой пакет.
На следующий день вечером супруги Николаевы вместе с Олей сидели за празднично накрытым столом.
– Я все рассказал своему начальнику. Валерия уже ищут по всей Москве, – сообщил Анатолий, откупоривая бутылку шампанского. – Только по чистой случайности, из-за того, что про операцию никто не знал и деньги были приготовлены заблаговременно, эта заминка останется незамеченной. Мне просто сказочно, фантастически повезло, и прежде всего благодаря тебе, Оля. Ты моя спасительница! Думаю, моя жена умеет лучше находить слова благодарности, но мне хочется сказать тебе мое огромное человеческое спасибо.
– Не за что, – покраснела девушка. – Это не моя заслуга. Это дар у меня… Вроде как от природы… Значит, надо людям помогать… Вот я и стараюсь…
– Все равно, ты просто молодчина, да еще и скромница. Я ведь раньше не верил в такие штуки, стыдно признаться. Ты настоящий клад.
– Что теперь будет с нами? – спросила Валентина.
– Я ведь проявил преступную халатность. Я думаю, что меня в лучшем случае уволят, может быть, даже посадят… Но хотя бы есть шанс, что когда-нибудь я смогу жить как обычный человек… А так это был бы, без всяких сомнений, трибунал и расстрел, – вздохнул Анатолий.
Николаев разлил шампанское по бокалам, и все трое, чокнувшись, выпили. Оля слегка пригубила пенный напиток, он смешно защекотал ей нос.
– Теперь вы отвезете меня домой? – с надеждой спросила Оля. – Я ведь выполнила вашу просьбу.
Валентина быстро переглянулась с мужем, потом расплылась в неестественной улыбке.
– Олечка, будь нашей спасительницей до конца, если уж приехала. Побудь еще пару дней тут, а потом мы сразу отвезем тебя на машине домой. Пойми, ведь нам все еще грозят неприятности. Нас могут погубить. А ты можешь спасти Анатолия от увольнения и наказания.
– Но как?
– Я тут подумала… Дело в том, что среди моих знакомых просто чудом оказалась дочка одного очень близкого к руководству ЦК чиновника. И у нее есть деликатная, но очень важная и серьезная проблема. Я тут подумала… если ты поможешь ей, то она замолвит за Анатолия словечко перед своим отцом… Он отдал бы распоряжение начальнику Анатолия. Авось все и обошлось бы…
– Вы ведь обещались, что сразу отвезете меня обратно. – Оля помрачнела и положила вилку на стол.
– Ну, конечно, конечно, отвезем, – начала оправдываться Валентина, – мы ведь не отказываемся от своих слов, просто просим пару дней…
Девушка надолго замолчала, глядя прямо перед собой, потом пристально взглянула на Анатолия.
– Я буду, наверное, полным подлецом, но прошу – выручи меня еще, в последний раз, – развел он руками, смущенно и виновато улыбаясь. – Кроме того, я уже пообещал, что ты поможешь…
В этот раз Валентина сама убирала со стола и мыла посуду, не согласившись, чтобы девушка ей помогла.
– Отдохни, ты это заслужила, – сказала она. Оля посмотрела, как брезгливо Валентина берет своими пальцами с накрашенными длинными ногтями тарелки и растирает по ним мыльный раствор и, вздохнув, вышла из кухни.
Она отправилась в комнату, которую уже называла своей, исполненная тяжелых раздумий… Девушка никак не могла унять возникшую вновь неясную тревогу и понять, почему ей так тяжело.
«Ну и что тут такого? Попросили люди помочь… Вот я здесь для этого. И коли уж в такую даль приехала, негоже, неправильно будет отказать… Это ведь ненадолго…» – уговаривала она сама себя.
Но в памяти вставали лица родных, и сердце разрывалось от щемящей нежности. Слезы опять полились сами собой.
«Когда же я, наконец, их увижу?.. – с тоской подумала девушка. – Петька небось мне уже письмо прислал и удивляется, почему не отвечаю. Узнал бы, что я в Москве, да в таких хоромах, в жизни бы не поверил. Сам-то нос задирает, что учится в области…» – вдруг прыснула Оля.
За окном шел дождь, тихо барабаня по карнизу, – осень начинала вступать в свои законные права.
В дверь постучали.
– Да, – откликнулась Оля.
– Ты уже спишь? – лицо Валентины было освещено только отблеском фонаря во дворе и казалось сейчас удивительно красивым. Женщина робко присела на край постели и заговорила доверительным тоном, будто стесняясь и испытывая неловкость за свое вторжение.
– Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросила она.
– Ничего, – пожала плечами девушка.
– Я еще раз хотела попросить у тебя прощения. Я очень нервничала, срывалась… И хочу поблагодарить тебя за то, что ты согласилась остаться.
– Да чего там…
Валентина замолчала, она как будто хотела что-то сказать еще, но не знала, как начать.
– Послушай, а ты никогда не думала зарабатывать на своих способностях? – наконец тихо спросила она, не видя в темноте, как округлились глаза Оли. – Здесь, в Москве, можно получать очень неплохие деньги, а главное – завести полезные связи. Если ты будешь полезной влиятельным людям, то сможешь ворочать судьбами, сама станешь нужной и влиятельной. Любой, даже самый сильный человек иногда оказывается беспомощным. Я могу свести тебя с очень значительными людьми – я вхожа во многие дома. А за это ты будешь тоже оказывать мне кое-какие услуги…
Сначала Оля с удивлением слушала Николаеву, потом села на кровати, на ее лице появилась болезненная гримаса.
– Хватит! – крикнула она, перебив Валентину. – Прекратите! Что вы такое говорите? Как вы вообще могли удумать такое?
– Ну что ж, дело твое, – разочарованно протянула Валентина. – Но, пойми, это глупо.
– Я никогда не буду так делать. К вам я приехала только потому, что меня уговорила мама.
– Ты даже не представляешь, от чего отказываешься! Что тебя ждет в деревне? Коровы и свиньи? Каторжный труд, который из тебя за двадцать лет сделает старуху?
Оля помотала головой.
– И слышать не хочу. Пожалуйста, не предлагайте мне больше этого. Не надо мне денег… Я хочу побыстрее вернуться к родным, – твердо сказала девушка, – а сейчас я хочу спать, я замаялась.
– Конечно, конечно, – забормотала Валентина, она как будто испугалась. – Завтра утром приедет Софья, а потом мы тут же отвезем тебя домой. Ой, а что это у тебя? – с любопытством спросила она, увидев в распахнувшемся вороте рубашки алевший на девичьей коже крестик.
– Так, ничего… – хмуро ответила Оля. Она закуталась в одеяло и закрыла глаза. Валентина постояла еще немного у кровати и на цыпочках вышла.
Ей снился сон. Она шла по лесу, но не по ее родному, знакомому каждой веточкой и пригорком, а по какому-то чужому, – с огромными толстыми деревьями с пышной кроной. Между деревьями росла высокая трава, которая как бы расступалась перед ней и смыкалась за ее спиной.
Оля вышла на полянку и вздрогнула – у ручья она заметила своего старого знакомого – лосенка. Только теперь это было красивое и сильное взрослое животное. Она и узнала-то его по едва-едва заметной отметине на боку. Теперь место, где когда-то зияла рана, заметил бы только тот, кто видел ее своими глазами.
Лось посмотрел на нее добрыми влажными глазами и медленно ушел в глубину леса. Трава расступалась, а потом смыкалась за ним…
Валентина на цыпочках вернулась в свою спальню и плотно затворила дверь. Анатолий еще не спал. Он сидел на кровати, сцепив руки в замок и наблюдая за женой.
– Ну что?
– Она не хочет.
Он пожевал губами, потом произнес:
– Валя, я вообще не понимаю, зачем ты во все это ввязалась. У меня нет времени, у тебя тоже работа. Теперь сама разбирайся с ней. Лучше всего отправь ее домой, да и все. Это ведь ее дело, в конце концов. Давай спать…
– Толя, – Валентина присела рядом и тронула мужа за плечо, – согласись, такого удивительного человека мы больше никогда не встретим. Глупо отпускать ее вот так просто. Она же сгниет в своей деревне. А то еще и сопьется или, что хуже, дар пропадет…
– И что ты предлагаешь? – поинтересовался муж.
Валентина пожала плечами:
– Пока пусть все идет, как идет… Мы столько денег не заработаем и за пять лет. А так мы сможем позволить себе все: поедем в Пицунду, Гагры, Крым… На следующее лето купим еще одну дачу.
– Дача, Гагры… Зачем тебе это? У нас что – мало всего? – досадливо спросил Анатолий. – То, что она уникальна, это правда. Но ведь не угадаешь, во вред ли это нам обернется в итоге или в пользу… Это просто-напросто опасно.
Валентина покачала головой.
– Ты и на работу почти не ходишь… Думаешь, тебе все можно? Это ведь чревато. Теперь еще эта Оля, – продолжал Анатолий.
– Софа меня прикроет, если что, – прошептала Валентина, глаза ее загорелись лихорадочным блеском, – а эту девку я не упущу. Денег много не бывает, дорогой.
Утром Оля проснулась с улыбкой на лице, она вспомнила свой сон.
«Это мой лосенок снился, – подумала она, – добрый знак, к переменам. Ведь так было, когда я увидела его в первый раз. После этого жизнь моя пошла совсем по-другому. Значит, скоро снова все будет хорошо, я увижу маму, братьев, Петю… Как же я по нему соскучилась…» Успокоенная этими мыслями, она вскочила с кровати, привела себя в порядок и отправилась в столовую.
Там ее уже ждала Софья. Она оказалась востроносой быстрой девушкой невысокого роста, с шикарными вьющимися каштановыми волосами. Но это ее не спасало. В глаза сразу же бросался безобразный шрам, перечеркивавший всю правую щеку.
– Я никак не могу найти себе мужа, – призналась она. – Видите это?..
Она показала на шрам, глаза ее увлажнились:
– Это у меня с детства. Я качалась на качелях, они случайно опрокинулись. Железный штырь пропорол мне лицо. Мне уже двадцать шесть, но у меня никогда не было… отношений с мужчиной. Конечно, у меня есть друзья, но…
Ольга улыбнулась.
– Я понимаю. Попробую вам помочь. Каждое утро теперь умывайтесь ледяной водой. Именно ледяной. Это обязательно – не пропускайте ни одного дня. И верьте, что все пройдет.
– И это все? – удивленно подняла брови Софья.
Ольга кивнула:
– И еще, хочу сказать вам, что вас уже любит один человек. Тот, кого вы считаете самым лучшим своим другом. Он принимает вас такой, какая вы есть. Но, может, вам это не нужно, вы ведь загадываете о другом, – и девушка лукаво улыбнулась.
Лицо Софьи недоверчиво вытянулось, но спустя пару секунд она, словно вспоминая что-то, радостно встрепенулась.
Когда она вышла, Ольга подошла к окну и что-то негромко пробормотала, поглаживая свою правую щеку.
Валентина постучала в дверь и, не глядя на Олю, произнесла:
– У меня неприятные новости. Сломалась машина. Ее нужно чинить, а это потребует некоторое время. Мне очень жаль…
– Сломалась? Но почему?
Валентина пожала плечами.
– Ладно, я могу поехать на поезде, – предложила девушка.
– Ну, зачем же? Мы же обещали привезти тебя, мы так и сделаем. Доедешь с комфортом, нужно всего лишь подождать некоторое время.
– Я согласная и на поезд… Я хочу уехать как можно скорее. Как вы не понимаете? Здесь у меня сердце не на месте, все чужое, а там братья, мать… Как они без меня? – с мольбой простонала Оля.
Валентина помолчала, поджав губы, потом кивнула:
– Ну, будь по-твоему, не хочешь ждать машины, как знаешь. Но сразу тебе не уехать, надо достать билет, а это тоже потребует времени. Знаешь, какие сейчас очереди на вокзалах? Люди месяцами не могут сесть на поезд! К тому же у тебя даже паспорта нет, верно? И справки о выезде из колхоза тоже? Без них тебя в кассе и слушать не станут…
– Чудно, – вздохнула Оля, – а что же мне делать?
– Ты нам помогла, и мы тебе тоже поможем!
– Как? – вскинулась девушка.
– Анатолий может достать один билет, думаю, ему не откажут.
– И долго ждать? – уточнила Оля, исподлобья недоверчиво глядя на Валентину.
– Не знаю, я постараюсь упросить его, чтобы все было максимально быстро. Но сама понимаешь, ему все-таки окажут любезность, так что требовать в такой ситуации он не может.
– Ладно, – Оля кивнула, – спасибочки вам. Вы же знаете, мне нужно уехать как можно скорее.
– Из квартиры тебе лучше не выходить, тут же заблудишься, – продолжила Валентина, – я видела, как плохо ты ориентируешься в большом городе, у тебя совсем нет опыта. Попадешь в милицию, дойдет до проверки документов…
Оля понимающе кивнула.
– Мы будем заботиться о тебе – предоставлять кров, кормить и поить, пока не достанем билет. Мы ведь очень благодарны тебе за Анатолия.
– Спасибо, – еле слышно сказала девушка.
– Не за что, – великодушно откликнулась Валентина, – и вот еще что, чуть не забыла. У меня к тебе одна небольшая просьба. Не примешь ли ты завтра одну чудесную женщину? Умница, красавица, но очень страдает – есть у нее одна деликатная проблема.
– Ну, ладно, – поджав губы, сказала Оля, – пускай приходит…
Прошло несколько дней. Каждый день, чаще всего вечером, к девушке в комнату стучались Валентина или Анатолий и под разными предлогами просили принять очередного очень хорошего человека, подругу, приятеля, еще одного приятеля, волею судьбы попавшего в непростую ситуацию. И Оля не могла отказать, хотя понимала, что ей просто садятся на шею. Девушке было неудобно – ведь вроде как действительно она живет у Николаевых, пользуется их добротой, чужой хлеб ест зазря, и делать ей особо нечего. А тут можно хозяев отблагодарить и людям помочь.
Вскоре посетители начали приходить с самого утра – в основном сначала близкие, а потом и дальние знакомые Анатолия и Валентины, страждущие и несчастные. Правда, на деле выяснялось, что проблемы у них зачастую были не такие уж и серьезные, но Оля выслушивала каждого и старалась помочь – как обычно – всем без исключения. Очень скоро ее дни стали неотличимы один от другого. Она просыпалась, быстренько умывалась, завтракала и шла в гостиную, которую освободили специально для ее приемов. Там ее дожидался первый гость. Освобождалась она обычно поздно вечером – с иным посетителем возилась порой по несколько часов. Со временем она даже привыкла к этому и освоилась со своими новыми обязанностями. Оля не знала, что посетители вручали Николаевым немаленькую сумму или оказывали ответную услугу. А посетители эти были людьми не простыми – высокопоставленные чиновники, большие начальники, а еще самый цвет знаменитых московских артистов, писателей, художников… Соседям же предприимчивая Валентина объяснила, что поселила у себя дальнюю родственницу, оставшуюся без жилья, девушку слабую умом, но хорошую портниху.
Шли и шли дни, которые постепенно складывались в недели… Поток нуждающихся в помощи «хороших людей» не иссякал. Николаевым капали денежки. Кроме общения с гостями Оле не давали заниматься ничем другим. Сначала ей было интересно – многие из ее посетителей были интеллигентными людьми. На их фоне она особенно остро чувствовала свою неуклюжесть, неправильную речь, прорехи в знаниях. Сметливая и сообразительная, она многому научилась в ходе этих бесед. К тому же у Валентины оказалась хорошая библиотека. Зачем она ей, Оля не понимала – она ни разу не видела хозяйку с книгой в руках. Зато Оля старалась читать каждую свободную минуту, и чтение, она чувствовала, шло ей на пользу: она стала говорить гораздо свободнее и правильнее. Не раз Оля добрым словом поминала Надежду Захаровну, приохотившую ее к книгам.
Но со временем она стала тяготиться своим положением. Привыкшая с детства к физическому труду, она за одуряющим однообразием такой жизни постепенно начинала терять счет времени. Девушка стала какой-то ленивой, медленно соображала и все реже спрашивала у Валентины про билет. Она знала, что вот-вот должна будет отправиться домой, и от этой мысли ей делалось хорошо. Теперь она много спала, иногда даже днем – между приемами, ела вяло и, как правило, находилась в сонном, заторможенном состоянии.
Оля и не подозревала, что в ее чай и кофе уже давно подсыпают легкое снотворное.
На ноябрьские праздники Петя приехал домой. К тому времени он уже полтора месяца не получал писем от Оли. Сам он послал ей уже добрых десятка два. И ни на одно письмо не получил ответа. Он не знал, что и думать. Это ведь не пара пустяков, когда тебе не пишет любимая девушка, это серьезно…
Приехал он рано утром, хмурый и какой-то повзрослевший. Мать, увидев его, запричитала, заохала, бросилась хлопотать вокруг сына.
– Мам, пожрать бы чего-нибудь… – сказал он, чтобы не выдать своих чувств, буквально измучивших его. – Я в городе истосковался по твоей еде. У нас в столовой совсем по-другому кормят, – признался он, – а тут все свое: парное молоко, яйца, мясо… И по твоей гречневой каше с луком страсть как соскучился!
– Ну, конечно, родной, что ж ты сразу-то не сказал? У меня как раз все готово. – Пелагея Никитична всплеснула руками и повела сына в хату.
– А что же ты в свое Лошаково не спешишь? – улыбнулась она, поставив перед Петей еще скворчащую яичницу-глазунью, положив кусок хлеба с маслом и чай с молоком – настоящий деревенский завтрак.
Петя дернулся, но ничего не сказал. Он ел, не чувствуя вкуса, а потом, не выдержав, спросил глухим отчужденным голосом:
– Мам, а почему вы мне ничего не писали про Олю? Я же спрашивал…
– А что писать-то? – удивилась мать. – Ты, поди, и сам все знаешь. А мы что-то давно с ними не виделись, ничего не знаем…
– Ладно… В общем, я туда больше не пойду, – глухо буркнул он и, перехватив изумленный взгляд матери, резко отодвинул тарелку и встал из-за стола, – спасибо, я наелся.
Пелагея Никитична некоторое время недоуменно рассматривала дымящийся в ее руках горшок с ароматной кашей, потом пожала плечами.
– Только что гречки просил… – протянула она и побежала советоваться со своей соседкой-подружкой, жившей через три дома от них.
А Петя вышел во двор и, стараясь ни с кем не сталкиваться, чтобы избежать тягостных расспросов, отправился на луг. Тот предстал перед ним в самом неприглядном виде: со скошенной травой, неуютно пустынный с проплешинами голой земли. Далеко у реки виднелись старые осевшие стога. Зато тут он вряд ли кого-нибудь встретит.
«Самое то при моем-то настроении…» – грустно подумал он, идя краем луга и приминая ногами пожухлую траву.
Но Петины надежды не оправдались – не пройдя и половины луга, он увидел тетю Арину, ту самую, с которой разговорилась когда-то Анна, пришедшая сюда, чтобы разузнать о пропавшем мальчике.
Эта встреча когда-то соединила их с Олей судьбы, и сейчас он мрачно вспомнил об этом…
«Нужно было меня спасать, чтобы потом вот так бросить…» – с горечью подумал парень.
– Петька! – крикнула тетя Арина, и, бросив тяжелую корзину, которую несла, принялась обнимать его. Он заметил, как она состарилась, из-под платка выбились совсем седые волосы. Теперь она стала настоящей старушкой.
– Как живешь? – спросила женщина, добродушно улыбаясь.
– Вот, вернулся передохнуть от учебы, – смущенно ответил он.
– Ну и молодец, отдохни, учеба для тебя сейчас самое главное, – одобрительно кивнула тетя Арина.
– А как Ольга поживает? – глядя в сторону, вдруг неожиданно для самого себя спросил Петя, хотя давал себе зарок таких вопросов не задавать.
– Да что уж, милый, тут говорить, все по-прежнему. Небось знаешь…
– В смысле? – непонимающе поднял брови парень.
– Ну, как пропала, так и пропала, – подслеповато щурясь на блестящую пряжку Петиного ремня и разглядывая его городскую одежду, печально сказала женщина.
– Как пропала? Где?
– А ты что же, не знаешь, что ли, ничего? – изумленно протянула тетя Арина, сообразив, наконец, что жених понятия не имеет о поездке его невесты в Москву.
– Я к ней не заходил, – отвернулся Петя. – Но зато столько писем написал, а она мне ни разу не ответила. Одно может не дойти, два… Но десять?.. Не хочет, наверное, замуж за меня, решила, что поторопилась, или появился у нее кто-то, а сказать боится, вот и придумала – не отвечать. Ну, я ее неволить не буду – чего зря человека мучить? Пара пустяков…
– А ты что, не знаешь про ее поездку? Ну! Дурак-то какой! Как так можно? – в возбуждении закричала тетя Арина. – А ведь все гордость твоя виновата!
– Да что случилось, скажите толком! – крикнул Петя, ему передалось возбуждение женщины.
– Как что? Да она же в Москву уехала и пропала. А ты и слыхом не слыхивал! Что Анна за человек такой, змея подколодная, хоть бы написала будущему зятю, – зачастила тетя Арина, – что, дескать, так и так…
– Как пропала? Как в Москву? – У Пети так вытянулось лицо, что тетя Арина невольно прыснула.
– Ну, так! Акимовы сами не знают, что и думать – пропала и все, ни одной весточки…
– А как она там оказалась-то? Ничего не пойму, – обескураженно протянул парень.
– Тут такое было, милый… Ее всей деревней провожали. За ней дама какая-то расфуфыренная из Москвы приезжала, небось артистка или знаменитость какая-нибудь. Вся такая… Одета как с картинки. А машина так и сверкает. Я сама не видела, люди говорят.
– Ну-ну, вы мне не про даму, вы про Олю говорите, не томите! – нетерпеливо просил Петя, забыв обо всем на свете.
– Ну вот, – важно выдержав паузу, продолжила старушка, – она ее и увезла. Надобность у нее в Оле была, то ли муж пропал, то ли сын заболел, не поняла я. Говорили, скоро вернется, а почитай, второй месяц гостит. И сами Акимовы не знают, что и думать, – пропала девка, и все тут. У нас такие разговоры ходят, – она понизила голос, – что уж не насильно ли ее там держат, вот как… Да куда же ты? – воскликнула она, глядя вслед Пете, широкими шагами удалявшегося от нее.
В доме у Акимовых ему были не очень рады: братьев Оли не было дома, а Анна не скрывала, что его приход ей в тягость.
– Почему вы мне не написали, что Оля пропала? – с порога спросил Петя.
– Да она и не пропадала, – неприязненно ответила Анна и, опасливо осмотревшись, пропустила его в дом и быстро закрыла дверь.
– А мне вот тетя Арина иначе сказала, – в упор глядя на нее, возразил парень.
– Ну, уехала и уехала. Дела у нее там.
– Но она ведь собиралась быстро вернуться.
– Значит, не закончила, нужна еще.
– Вы знаете что-то? – Петя схватил ее за руку, пытаясь прочитать ответ на ее лице.
– Да пусти, схватил, черт, так, что синяки будут, – проворчала Анна, отдернув руку.
– Расскажите мне все, иначе я никуда не уйду, – заявил Петя. Глядя на него можно было не сомневаться, что угрозу он исполнит.
– Мне перевод из Москвы был и телеграмма от нее, мол, все хорошо, вот, мама, тебе деньги, а я тут устраиваюсь, – нехотя призналась Анна, – а что мне еще надо?
– Телеграмма, значит, – задумчиво покачал головой Петя. – А где она? Можно взглянуть?
– Да запропастилась куда-то, сама не найду… Слышь, ты ее с пути не сбивай, а, – просительным тоном заговорила Анна, схватив парня за рукав и заглянув ему в глаза, – у нее своя тропка, не мешай ей. Она уже не нашего полета птица, важным людям услуги оказывает. Пусть идет себе своей дорогой, а ты иди своей. Найди себе другую невесту, за тебя любая пойдет, первую красавицу себе возьмешь…
Петя стряхнул руку несостоявшейся тещи и, не сказав ни слова, вышел.
Дойдя почти до конца деревни, он вдруг услышал чей-то крик и шаги за спиной. Обернувшись, он увидел Васю, который со всей мочи догонял его.
– Кричу – не слышишь… Еле догнал… – выдохнул брат Оли, подбегая к нему.
– Чего тебе? – вскинулся Петя.
– Ты куда собрался-то? Что делать будешь?
– А тебе какое дело? Вернусь в свою деревню, проведу время со своими родителями, которые по мне соскучились, и забуду о твоей подлой сестре, вот что! Пара пустяков!
– Мать тебе уже напела в уши? Я домой возвращаюсь – гляжу, ты выходишь от нас, весь смурной. Ну, точно, думаю, наплела тебе с три короба. Не слушай никого, Ольга в беду попала!
– Я и не знаю, что думать, мне разное говорят, а у самого голова кругом идет.
– Про сестру узнать хочешь? – Вася остановился, наклонился и запыхтел, как паровоз, восстанавливая дыхание.
– А если нет?
– Да погоди ты, – Вася легонько толкнул Петра в плечо, – ты не слушай, чего тебе мать наговорила. Она сама не знает, что несет. А от Оли вестей и вправду не было.
– А как же телеграмма?
– Да ведь неясно, что это она послала, телеграмма и телеграмма, даже без обратного адреса. А то бы я давно съездил туда. А так – куда ехать-то?.. – возразил Вася. – Я тебе так скажу: не понравилась мне эта Валентина сразу. Глядела так зло, словно хищница. Не к добру это. Оля не хотела ехать, только и думала, как вернуться поскорей, а тут даже строчки не написала – считаешь, это нормально? – вглядываясь в лицо незадачливого жениха сестры, спросил парень.
– Она вам сама вообще ни разу не написала?
– Нет. Думаю, она и написать никому не может…
Петя нахмурился.
– Ну что же вы мне ничего не сообщили. Ведь пара пустяков… А сам ты что думаешь?
Вася пожал плечами:
– Не знаю, не в ее это характере. Чувствую, что она рвется домой, может, и правда, не пускают ее, писать не дают? А мы все ждали – вот-вот приедет… Выходит, зря ждали…
– Пойдем-ка назад, – сказал Петя, ухватив Василия под локоть, и повел его обратно к дому. – Ты давай рассказывай все, что помнишь.
И Вася, захлебываясь от возбуждения, начал быстро рассказывать, с чего все началось…
Слушая его, Петя хмурился все больше и больше.
– Завтра вернусь в город, возьму в техникуме отпуск и поеду в Москву. Буду ее искать, – решил он.
– А учеба как же?
– Да пара пустяков, договорюсь. Потом или наверстаю, или на следующий год продолжу.
– Я не могу бросить мать, а то бы с тобой рванул. Чую, Ольга в беду попала.
– Похоже… Только как мне ее найти, ума не приложу. Ни телеграммы, никаких концов… Ладно, приеду – что-нибудь придумаю…
– Слушай! – вскрикнул вдруг Вася, осененный какой-то идеей. – Я знаю, как тебе помочь. Это, конечно, не адрес, но все же вдруг наведет на след – чем черт не шутит? У меня есть рисунок, который Оля набросала в день своего отъезда. Я его сохранил, как знал, что пригодится. На нем нарисован дом, в котором находился пропавший муж этой самой Валентины. Сейчас принесу…
– Ну, спасибо… Вдруг, действительно, поможет… – обрадованно заметил Петя.
Домой Петя пришел совершенно потерянный и, не обращая внимания на материны слезы, не отвечая на ее расспросы, начал собираться в дорогу.
– И ведь не погостил ни дня, сыночек, – рыдала она.
– Прости, мам, с Олей беда, мне надо ехать.
– А мы тебе уж и не родственники, – с обидой крикнула мать.
– Ты не обижайся, пожалуйста, и пойми меня. Я как смогу, сразу приеду.
– Что же это ты удумал? – запричитала мать. – Это как же?
Но Петя был тверд:
– Ничего, найду Олю и сразу обратно. Пара пустяков… Не бойся, в Москве я жить не останусь – нечего мне там делать.
– Ты чего, мать, забыла, что Ольга когда-то жизнь ему спасла? – поддержал сына отец. – Пусть едет. Это его долг. К тому же она его невеста.
На следующий день утром Петя уже был в своем техникуме. С педагогами действительно удалось договориться быстро – по общему согласию ему дали отпуск по семейным обстоятельствам.
Через несколько часов он был в поезде, идущем в Москву.
Сойдя на перрон московского вокзала, Петя был сразу же оглушен и раздавлен множеством звуков, запахов, столпотворением людей. Его немедленно толкнул своей тележкой какой-то носильщик, со всех сторон раздавалась ругань и крики, воняло чем-то кислым. Беспомощно повертев головой, он заметил, наконец, куда идут остальные пассажиры, и последовал за ними – так он вышел на площадь.
Москва не шла ни в какое сравнение с их областным центром – довольно большим городом. Но испытал Петя скорее не восторг, а разочарование. Тут всего было много – людей, домов, машин, трамваев, шума и суеты. Он сразу понял, что взялся за сложную задачу – найти в столице девушку, зная только ее имя и фамилию, почти невозможно.
Может, и зря он сюда приехал – и Олю не найдет, и сам пропадет, здесь это пара пустяков… А то еще хуже – с позором придется возвращаться в деревню. Как он в глаза тому же Васе посмотрит? Но не это важно. Важно, что он влюблен и жизни своей не представляет без Ольги. Лучше сгинуть здесь, чем ничего не делать. Да он с ума сойдет от тоски. Здесь, конечно, лихо ему будет, чего уж там… Ну да ничего, потерпит. Он парень крепкий, упрямый – все выдюжит. Ему не хотелось думать о безнадежности своих поисков. Как это – он не найдет девушку, которую горячо любит, с которой хотел прожить всю жизнь? Этого не может быть. Рано или поздно судьба повернется к нему и пошлет удачу. Петя не сомневался в этом. Надежда и любовь вели его, разве тут до сомнений и колебаний. Он найдет Ольгу. Найдет – и точка. Пара пустяков…
«Надо как-то здесь закрепляться, нескольких дней на поиски явно не хватит, да даже месяцем дело не ограничится. Город просто огромный…» – подумал он, может быть, впервые трезво оценив ситуацию.
Пете нужна была работа, пусть даже самая простая и тяжелая, и еще – жилье. Легче всего, решил он, пойти куда-нибудь на завод. Но оказалось, что устроиться рабочим в Москве было не так уж просто.
Хорошо, что поезд пришел в Москву рано утром. Было время осмотреться и хоть как-то устроиться. Петя начал поиски. Спрашивая дорогу у прохожих, он начал обходить ближайшие предприятия, читал объявления, вывешенные на проходных, но почти везде не подходил по требованиям. Наконец, уже ближе к вечеру, удача ему улыбнулась – на завод «Каучук», что на Усачевке, требовался разнорабочий. Принимать Петра сначала не хотели – за плечами у него был только неоконченный техникум, к тому же профессия – сельский механизатор в городе не котируется, да и паспорта у него не было. Но все же кадровик сжалился над ним, к тому же рабочий был нужен срочно. Петю оформили. Выходить на работу нужно было на следующее же утро.
И еще удача: его устроили в общежитие недалеко от завода – каких-то полчаса пешком. Работа оказалась тяжелая и монотонная, поначалу он страшно уставал. Но сознание, что он в том же городе, что и Оля, придавало ему силы. Правда, начать поиски Ольги ему удалось только на третий день. Был выходной, на работу идти было не нужно.
Вторую кровать в его комнате занимал угрюмый здоровый парень Михаил, который приехал из Одессы. Он почти ни с кем не разговаривал.
– Слушай, друг, ты не удивляйся, у меня тут беда такая случилась, – обратился Петя к нему, доставая из кармана рисунок, – где такое место? Может быть, ты знаешь?
Михаил удивленно взглянул на соседа, потом медленно протянул руку и взял листок, но, рассмотрев рисунок, покачал головой.
– Не знаешь, да? – понял Петя. – Жаль.
– Ты сходи в центр, там людей много, – прокашлявшись, произнес Михаил, пожав плечами и взглянув на рисунок еще раз. Петя удивился, насколько его голос был тонким и звонким, что никак не вязалось с его могучим обликом.
– А я на заводе всем ходил, показывал, отчаялся уже. Понимаешь, никто не в курсе, где это, и даже подсказать не могут, где искать, только смеются.
Михаил сочувственно кивнул и отвернулся.
Доехав до центра на трамвае, Петя вышел на улицу и в растерянности остановился. Он предполагал, что искать будет сложно, но такого никак не ожидал. Обычно все местные жители примерно представляют, где что находится в их городе. Даже в областном центре, где он учился, у каждого можно было спросить – как пройти туда-то, и почти все знали ответ и подсказывали дорогу. А сейчас навстречу ему шли целые толпы народа, и им, казалось, нет никакого дела до какой-то пропавшей девушки.
Петя постоял несколько минут, раздумывая, что ему предпринять, потом решился – остановил за рукав первого же парня, который показался ему сметливым и деловым, и молча протянул ему рисунок.
Тот удивленно взглянул на Петю, слегка усмехнулся, но, заметив умоляющие глаза и серьезное лицо человека, готового с кулаками наброситься на любого, кто будет над ним смеяться, внимательно поглядел на рисунок и с сожалением покачал головой, мол, увы, первый раз вижу. Петя огорченно кивнул и пошел дальше…
К обеду он совсем умаялся – несколько часов подряд подходил к прохожим в парках, на улицах и площадях и протягивал рисунок. Люди реагировали по-разному, в основном искренне желали помочь. Но ни один человек не знал, где находится нарисованный дом…
Петя жил в Москве уже третью неделю, но в своих поисках не продвинулся ни на шаг. Все свое свободное время он бродил по городу – осматривал улицы, показывал встречным картинку. Но никто не признал искомый пейзаж, даже приблизительно не указал район, где такое может находиться.
Несколько человек, впрочем, отправили его по ложному следу – и каждый раз не туда, то церквушка оказывалась другой, то дом в реальности был совсем не похож на изображенный. Надежда у Пети потихоньку таяла, но отступать он не собирался.
«Конечно, как-то по-дурацки я ее ищу. Надо бы было в деревне получше расспросить, что за Валентина такая… Да разве они чего путного запомнили, даже адреса не спросили, дурачки деревенские. Телеграмму потеряли… Надо Васе написать, пусть еще раз поищет, расспросит и сообщит. Ладно, так или иначе, по рисунку или без него, но я ее найду… – размышлял он, сидя на скамейке в каком-то сквере, – ведь Ольга поехала с этой Валентиной… Кто-то должен знать эту женщину…»
Правда, еще в деревне, предвидя эти трудности, Петя допытывался у матери Ольги:
– Как же вы так – дочь с кем попало отпустили?
– Ты бы тоже отпустил, – огрызнулась Анна, – мне что, надо было паспорт у нее спрашивать? Видно же, шишка какая-то важная…
– Что это вы, молодой человек, такой грустный?
Петя очнулся от своих раздумий и повернул голову: на другом конце скамейки сидел мужчина лет шестидесяти и читал газету. А он и не заметил, как тот появился, так погрузился в свои невеселые мысли.
Мужчина внимательно посмотрел на Петю поверх очков и добродушно улыбнулся.
– Да, – Петя махнул рукой, – сложный у вас город Москва, недружелюбный. Я думал, люди должны стремиться помогать друг другу, а получается наоборот.
– Ну, просто никогда не бывает, зато интересно, когда сложно, – задумчиво произнес мужчина, – а что у вас за беда такая? Может, я чем-нибудь смогу помочь?
– Да вот человек пропал, и никак его не найти. Вы тоже помочь не сможете. Никто не может. Может, это все, и правда, ерунда, и нет никакого дома, а Оля просто ошиблась…
– А кто пропал, и что же это все-таки за дом? – оживился мужчина.
– Я ищу одно место, но все, кому я показывал рисунок, говорили, что не знают ничего похожего. Там маленький деревянный домик под березой, рядом кирпичный дом, еще церквушка неподалеку.
– Да, таких мест в Москве много, а уж в России и вообще не сосчитать, плохие ориентиры, – согласился Петин собеседник.
– Ну, других нет, – буркнул парень, – и все же я не буду сдаваться. Должен быть какой-то другой путь отыскать Олю.
– Ну да, – легко согласился мужчина, ни капли не обидевшись, – способов на свете много. А кого вы ищете, если не секрет? Невесту?
– Невесту, – упавшим голосом подтвердил Петя.
– А знаете, ведь я знал одно похожее место, давно, еще в юности, – задумчиво произнес, помолчав, мужчина, – там была как раз и церквушка, и старая береза. Помню я его потому, что рядом был расположен склад, на котором я работал. Впрочем, это продолжалось недолго, и память может меня в чем-то подводить… Но по описанию вроде похоже.
Петя на эти слова отреагировал вяло – к этому моменту он совсем потерял надежду найти дом, изображенный на рисунке.
– Ну что, не хотите узнать, где это? При вас этот самый рисунок?
Петя нехотя покопался в кармане и вытащил уже потертый, весь в пятнах от множества людских рук, листок.
Мужчина взял его, подслеповато прищурился, некоторое время, внимательно разглядывал, потом сказал:
– Плохо видно, но это вполне может быть место, про которое я и говорил.
– Вы меня хотите обнадежить, – уныло выдохнул парень. Про себя он подумал, что его собеседнику просто не с кем общаться – вот и к нему прицепился от скуки. К тому же воображение в его возрасте может играть злые шутки.
– Ну что вы теряете, молодой человек, съездите – посмотрите, – улыбнулся старик. – Это платформа Детково, от нее идти по главной улице метров двести, дальше сами увидите…
И тут Петя почему-то ему поверил. А чего бы и вправду не съездить? Пара пустяков!.. Он вскочил со скамейки, горячо поблагодарил старика и, даже забыв попрощаться, бросился бежать.
На Курском вокзале было многолюдно. Петя сел в поезд. Ехать нужно было долго, и, устроившись на скамейке, он задремал. Его возбуждение уже сменилось апатией. Наверняка этот дяденька ошибся, но это была хотя бы первая зацепка за долгое время…
Оля сжала виски и подошла к окну. Оно выходило на необыкновенно праздничную набережную Москвы-реки, и девушка частенько глядела в него в свободное время. Она с завистью смотрела на парочки, прогуливающиеся вдоль набережной, на продавщиц прохладительных напитков и мороженого. Ей все эти радости были недоступны – а как хотелось вот так взять и пройтись, погулять… Эх, а еще лучше – под ручку с Петькой… Это давно стало ее мечтой.
Но, впрочем, даже если бы ей и удалось выйти – денег у нее все равно не было, как и документов. Любой постовой, которому девушка показалась бы подозрительной, мог бы поинтересоваться ее личностью, так объясняла Валентина. А подозрительной она бы точно показалась – в крестьянской одежде, с беспомощным растерянным видом. В Москве так не одеваются. А другой одежды ей не давали, объясняя это тем, что она ей все равно не нужна. К тому же началась самая настоящая осень – с дождями и промозглым ветром, москвички надели пальто, а у нее не было ничего теплого. Так что Ольге оставалось только вздыхать и наблюдать за всем из окна.
Она отвернулась и прошлась по столовой. Сейчас девушка наслаждалась немногими минутами отдыха. Как так получилось, она и сама не понимала, но она жила у Николаевых уже месяца два. Каждый день к ней приходили какие-то люди, как правило, хорошо одетые и обеспеченные, в красивых платьях и костюмах. Попадались, правда, и другие – с издерганным нервным взглядом, в военной форме или какой-то бесцветной одежде.
Валентина все обещала купить ей билет, Анатолий взахлеб рассказывал, что он сделал для этого, каких высоких начальников попросил и какие связи задействовал. По их рассказам получалось, что пока достать билет не было никакой возможности, но какой-то влиятельный Степан Валентинович как раз обещал на следующей неделе поговорить с начальником вокзала…
– Дело осложняется тем, что ты приписана к колхозу и не имела права покидать деревню самостоятельно. Валентина зря сделала, что увезла тебя вот так, – вздыхал Анатолий, складывая руки на животе и наблюдая за реакцией Оли, – но что теперь сделаешь. К тому же у нее совсем не было времени на всякие там формальности…
Но просить о том, чтобы Ольга помогла тому или иному хорошему человечку, они не забывали. Оля потеряла счет этим «человечкам». Ее уже не спрашивали – согласна ли она, просто ставили перед фактом, что с утра зайдет такая-то, а после обеда такой-то.
Однажды она случайно подслушала, как Валентина торговалась с одной дамой, только что вышедшей от нее. Николаева гневно требовала удвоить сумму, замечая, что, между прочим, услуги Ольги бесценны…
«Она берет деньги за мои приемы, как брала мать…» – догадалась девушка, но эта мысль почему-то оставила ее равнодушной. Она отстраненно наблюдала за ее течением – та проскользнула в мозгу и погасла. В сущности, Ольге было все равно. Где-то в глубине ее сознания шевелилась тревога за близких, за Петю, но и она не могла прорваться сквозь толщу навалившегося безразличия.
В какой-то момент Оля начала подозревать, что такое ее состояние неспроста, что-то с ней делают… Но что?.. Мысль, едва мелькнув, тут же угасала. До всего этого ей теперь не было особого дела. Зато сильно обострилась ее способность
А вот себя, свою судьбу Оля по-прежнему
Как-то Ольга заметила из окна машину Николаевых, ту самую, на которой она и приехала в Москву и которая якобы сильно поломалась и с тех пор находилась в ремонте. Рядом с ней прохаживался Иван и курил. Наверно, теперь они ставили ее так, чтобы машина не была видна в окно – но на сей раз водитель легкомысленно забыл об этом. Ясно было, что с автомобилем все в порядке – вскоре Ольга увидела вышедшего из дома Анатолия, который юркнул в салон. Перед этим он что-то резко сказал Ивану и бросил быстрый взгляд на окна. Но Ольга стояла за шторой, и он ее не заметил.
«Они просто используют меня, – поняла она. И тут как будто что-то переключилось в ее мозгу. – Сегодня все же поговорю с Валентиной…» – решила она. Раздалась трель звонка – кто-то снова пришел. Евгения Константиновна отправилась открывать дверь, а Оля заняла свое обычное место – в кресле.
Послышался стук каблучков, и в комнате появилась женщина. Оля подняла голову и принялась вглядываться в нее. Невысокого роста, но статная и стройная. И хотя внешне эту даму можно было отнести к разряду обычных посетительниц, было в ее взгляде что-то, заставившее Олю вглядеться в нее более внимательно. Она не видела нашумевшие фильмы «Веселые ребята» и «Цирк», которые вознесли ее посетительницу на вершину звездного Олимпа. Оля не могла знать, что перед ней знаменитая Любовь Орлова – блистательная любимица Сталина и кумир миллионов советских людей, но шестым чувством угадала, что это птица высокого полета.
Отличала ее и особая гордая осанка, и необычайно ухоженное живое лицо. Увидев Олю, она неожиданно сердечно и просто улыбнулась:
– Здравствуй, милая, думаю, я к тебе, – прощебетала она, и голос ее показался девушке журчанием ручья.
– Здравствуйте, – тихо ответила Оля.
Посетительница подошла поближе и, садясь в кресло, случайно смахнула пышной юбкой стакан с чаем.
– Ой, прости, – смутилась она.
– Ну что вы, – замахала руками Ольга. До нее донесся едва различимый, но такой знакомый запах спиртного – очевидно, дама с утра уже успела немного выпить. Этим объяснялся и блеск ее глаз, и нетвердые размашистые движения.
– Мне сказали, ты видишь прошлое и будущее, – заметила, усаживаясь Орлова, – меня зовут Люба. А ты, как я знаю, Оля.
– Земля слухами полнится, – улыбнулась девушка.
– А вот мне печаль пришла… Как услышала, что есть такая чу́дная волшебница, так подумала, не зайти ли к тебе…
– Я не волшебница, но чувствую, почему вы пришли ко мне, – Оля опустила глаза. – Я иногда знаю, что будет… И могу сказать точно, если вы не перестанете пить, то вся ваша жизнь поломается. Это, может, сделается совсем скоро. У вас есть всего несколько месяцев.
Орлова изменилась в лице.
– Я иногда не могу остановиться, – доверительно сказала она, помолчав, – приду домой, уставшая, и больше всего на свете хочется налить коньяка в стакан и выпить залпом. И только тогда на душе становится легко, все заботы и тревоги отлетают. Завистники меня душат, Сталин преследует… Не могу работать, сил больше нет, задыхаюсь. Несколько месяцев, говоришь? А что потом?
– Потом больница до скончания дней, – тихо ответила Оля.
Любовь подняла голову, лицо ее исказилось, но она взяла себя в руки, тяжело посмотрела на девушку и резко встала.
– Спасибо за то, что предупредила. – Она с неподражаемым изяществом склонила голову и быстро вышла.
Вечером Олино сознание впервые за последнее время было ясным. «Чай-то разлился… А ведь они в него чего-то мне подсыпают…» – внезапно пришла догадка.
Она вышла на кухню, где Валентина курила и пила кофе.
– Есть новости? Билет не достали? – спросила у нее Оля.
Николаева неторопливо отхлебнула очередной глоток ароматного напитка и сокрушенно покачала головой:
– Все то же, ничем не могу порадовать. Сапожников обещал не раньше, чем через две недели сделать, и то это будет счастье.
– Знаете, я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в Москве, но все же попробую сама добраться до дома, – не глядя на нее, сказала Оля.
– Да что ты такое несешь? – всплеснула руками Валентина, расплескав кофе. – Никуда мы тебя не отпустим, даже не думай. Не дури, погибель себе решила найти? А что я твоей матери скажу, если с тобой что случится? Я ей обещала за тобой присматривать.
– А все ж таки я уйду сегодня, – тихо, но твердо сказал девушка.
– Ах, вот как! Так-то ты на доброту отвечаешь? – вспыхнула Валентина.
– Спасибочки вам, конечно, за все, что вы для меня сделали. Но я ведь уже нашла вашего мужа и помогла многим знакомым, которых вы приводили.
– Ладно, – раздраженно поджав губы, сказала Валентина, – это мы обсудим потом. Я смотрю, хорошим манерам тебя не учили. Но, с другой стороны, ты ведь всю жизнь в деревне провела. Ну, ничего. Я из тебя сделаю человека.
– Я вам не грублю, – возразила Ольга, – и, кажется, все ваши просьбы выполнила. Чем же вы недовольны?
– Не дерзи мне! – разъяренно заорала Валентина. – Я на тебя рассчитывала, мы договаривались, что ты будешь ждать билет. Многие мои знакомые собираются к тебе, слава пошла по всей Москве, и что – я их подведу? Никуда я тебя не пущу.
– Как это так – не пустите? – поразилась Оля.
– Вот так и не пущу! Как ты не понимаешь, что людям уже пообещали… Ты меня подводишь? Для тебя честное слово что-нибудь значит?
– Не было вам такого моего согласия, – растерялась от такого напора девушка.
– Какая разница, было – не было… Я дала, я людям обещала. Ты живешь у нас, ешь и пьешь за наш счет и, судя по всему, даже понятия не имеешь, что все эти блага не берутся из ниоткуда. Их надо зарабатывать, моя милая, зарабатывать…
На глаза Оли навернулись слезы, и, не в силах больше выслушивать обидные слова, она выбежала из кухни и бросилась в свою комнату.
Но Валентина, судя по всему, сказала еще не все, что хотела. Она тут же отправилась вслед за ней. Оля горько плакала, уткнувшись в подушку. Николаева некоторое время молча смотрела на нее.
– Ты неблагодарная. И ты не хочешь меня слушать, – вдруг спокойно сказала она. – Тебе обязательно нужно принять всех, кто собирался прийти.
Что-то новое было в ее тоне. Оля подняла голову, но Валентина уже вышла из комнаты. Девушка расслышала, как повернулся ключ в замке.
«Меня заперли, – лихорадочно пронеслось у нее в голове. – Теперь я никогда не выберусь отсюда…»
«Сколько я тут пробыла? – вдруг с ужасом подумала девушка, – я ведь даже не помню…» Каждая мысль о родных и Пете теперь отзывалась в ее сердце острой болью.
«Нужно срочно уходить отсюда. А то останусь здесь навсегда. Они просто бандиты… Но не будут же они меня стеречь все время…»
Вскоре выяснилось, что дела обстояли еще хуже, чем она предполагала. Ужин ей так и не принесли. Очевидно, опасались заходить в ее комнату, пока в доме нет мужчин, побаивались, что Оля сможет вырваться на свободу.
Потом девушка расслышала в глубине квартиры какие-то звуки – это защелкивалась входная дверь. Оля толкнула свою дверь, и та подалась. Она осторожно выглянула в коридор. Судя по всему, Валентина и Евгения Константиновна куда-то ушли по своим делам. Скорее всего, ее решили выпустить из комнаты. Входная дверь, конечно, была заперта снаружи. Телефон с полочки в прихожей исчез.
Нужно было действовать немедленно.
Оля вернулась в свою комнату и в задумчивости села на кровать. Постельное белье было хорошего качества, крепкое. Она машинально провела по нему рукой, и ее осенило. Оля вскочила и начала снимать белье с постели – сначала пододеяльник, потом наволочки и простыню. Она схватилась за простыню и с силой потянула ее. Ни одна нитка даже не лопнула.
«На вид навроде крепкие, – подумала Оля. – Конечно, высота большая, боязно, но попробовать все равно стоит. Длины вполне должно хватить…» – решила она.
Оля судорожно принялась за работу – нужно было успеть, пока дома никого нет. Она вязала крепкие узлы, которым научил ее отец. Такие не должны были развязаться в самый ответственный момент. Соорудив некое подобие веревки, Оля осторожно открыла окно и выглянула наружу. В лицо пахнуло морозным свежим воздухом, и она радостно сделала пару глубоких вдохов, с наслаждением наполняя легкие.
Рама окна была сделана из крепкого дерева. Но на всякий случай конец веревки она закрепила на батарее, а потом еще завязала узел на ручке рамы и перекинула свою «веревку» через подоконник. Глубоко вздохнув и чуть помедлив, девушка перенесла ноги через подоконник. Внизу уже было почти темно. Оля вздохнула и медленно начала спускаться.
Стоя у подъезда, изумленно вытаращив глаза, за ней наблюдал дворник.
Но Оля пока об этом не догадывалась.
Лейтенант Пархотин постучал торцом папиросы по столу, закурил. Потом макнул ручку в чернильницу и быстро застрочил.
Что-то свербило в носу, как будто перышком щекочут. Заболевает он, что ли? Этого еще не хватало, сейчас как раз время горячее, дел – невпроворот, капитан будет злиться, если он свалится с простудой в самой середине недели.
Он досадливо посмотрел на задержанную, сидевшую на стуле перед ним и с любопытством вертевшую головой по сторонам. Заметив его взгляд, она тоже посмотрела на него. На какой-то миг ему показалось, что она знает про него все.
– Заболеете скоро, примите лекарство… Вам хворать-то нельзя, – вдруг улыбнулась девушка, словно читая его мысли.
«Наверное, я чихнул и сам не заметил, а иначе – откуда бы ей знать…» – подумал он, стараясь отогнать от себя подступившую оторопь.
Задержанная – Ольга Акимова, как она назвалась, была спокойной и какой-то безмятежной, что ему категорически не нравилось. Но дело ее было еще хуже – абсолютно непонятное.
Голова тяжелая, нос заложен, в отделении душно, и так целый день. А до обеда ой как далеко, да и с такой подозреваемой не светит ему скорый обед. Девчонка чудная какая-то, смеется и говорит что-то непонятное, как тут ей поверить? Но и не поверить нельзя, видно же, что не врет. Тем более что при ней никаких вещдоков не обнаружено. В общем, дело это ему категорически не нравилось.
– А почему меня забрали? – все так же улыбаясь, поинтересовалась девушка.
– Потому что дворник увидел, как вы по веревке спускаетесь из чьей-то квартиры. Что ему было делать? По городу только что прокатилась волна квартирных краж, и преступники пользовались таким же способом проникновения. Хозяева вечно форточки оставляют открытыми…
– Не по веревке, а на простынях, – возразила Оля.
– Это неважно.
– Я что, похожа на воровку? – обидчиво спросила она.
– Ну, дворник ведь не знал, как реагировать на подобную ситуацию, и отреагировал, как положено. И правильно сделал. А теперь нам надо во всем разобраться. Так что пока мы вас не отпустим.
– Но я же все разъяснила, – поразилась Оля, – мне надо домой…
Пархотин тяжело вздохнул, напустил на себя максимально суровый вид и, тоскливо взглянув на часы, начал писать. Потом строго посмотрел на задержанную, с лица которой не сходило какое-то мечтательное и упрямое выражение, и, откашлявшись, сухо сказал:
– Вы что же, утверждаете, что Николаевы насильно удерживали вас в своей квартире, заставляя заниматься, – он посмотрел в протокол, – приемом людей? Так я понимаю? Вы что же – врач?
Оля сделала неопределенный знак головой, значение которого Пархотин не понял, а потому рассердился.
– Отвечайте, как положено.
– А вы что, – громко расхохоталась вдруг Оля, – боитесь меня, что ли? В глаза не смотрите… Ничего я не крала.
Она почувствовала, что с ней что-то происходит. Почему она так громко смеется? Ведь ничего смешного в ее положении нет. Наверно, это порошки Валентины отходят, подумала она, вот и лихорадит…
– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. – Пархотин устало потер переносицу.
– Ну, просто мне пришлось спуститься по простыне. Они не хотели меня отпускать. Они считали, что я должна еще помочь всяким их знакомым. Но я больше не могла там оставаться, – она улыбнулась и с легкой иронией взглянула на лейтенанта, – я совсем не понимаю, за что вы меня заарестовали-то. Это, наверное, какая-то ошибка? Мне нужно домой.
– А где вы живете?
– Ой, далеко отсюда… В деревне Лошаково. Это часов двадцать езды от Москвы.
– Девушка, я вас все-таки не понимаю. Чем вы там занимались у Николаевых? Вы знаете, что частный прием на дому – это незаконно…
Оля потупила голову:
– Ничего я такого не знаю. Только ничего плохого я не делала. Вы меня в преступлении обвиняете? У нас в деревне испокон веку к знахаркам ходят. А я даже и не ведунья никакая вовсе, а так…
– Давайте проясним другое. По вашим словам, у мужа Николаевой похитили деньги, а сам он пропал. А вы помогли найти его самого, а потом деньги. После этого остались на квартире и стали лечить? – поморщившись, произнес Пархотин. У него все сильнее начинала болеть голова.
Оля согласно кивнула.
– Так, – произнес он, как будто убеждая себя в чем-то, – ну ладно. Посидите тут, подождите.
Отсутствие снотворного действовало на Олю благотворно, с каждой минутой она все больше оживала и приходила в себя. Голова ее прояснилась, она чувствовала необычайную ясность внутри, душа наполнялась привычным оптимизмом, нервное лихорадочное веселье оставило ее. Ей казалось, что случившееся – всего лишь недоразумение. В скором времени все прояснится, и она будет свободна. Надо только собраться с силами и еще немножко подождать. Страсть как хочется увидеть своих, конечно, но ничего, она потерпит, раз так надо…
Пархотин вышел за дверь и некоторое время стоял, прислонившись к стене, размышляя, что ему со всем этим делать.
– Нет, сам я тут не справлюсь, – пробормотал он.
И действительно, не придумав ничего особенно остроумного, он решил отправиться к начальнику следственного изолятора.
Капитан Аверинцев, выслушав Пархотина, вытер лысину платком и тяжело вздохнул.
– Оставим девку пока у нас. И вызови этих Николаевых сюда, что-то она много подробностей об их жизни знает. Вообще-то, она не похожа на опытную воровку.
Пархотин почтительно наклонился и прошептал в ухо капитану:
– Эта Валентина, судя по всему, важная шишка. А ее муж вообще…
Капитан присвистнул:
– Ну, зови все равно. А может быть, эта девка… того… не в себе?
Пархотин пожал плечами. Он изо всех сил старался справиться с охватывающим его раздражением.
Несмотря на свою странноватость, девушка ему нравилась. Даже если она сумасшедшая, ему было ее жалко, и не хотелось, чтобы она пострадала.
Валентина Николаева, владелица квартиры, из которой выбралась его недавняя собеседница, держалась надменно, правда, беспрестанно курила одну папироску за другой.
«Но этого к делу не пришьешь…» – тоскливо подумал Пархотин.
– Вы знаете некую Ольгу Акимову?
– Первый раз слышу это имя, – раздраженно откликнулась Валентина.
– А вот она утверждает другое: говорит, что жила у вас больше месяца. К тому же дворник Михайлов видел, как Акимова вылезала из вашего окна на самодельной веревке, сплетенной из простыней. Как вы можете это объяснить?
– Ну, значит, раз я ее не знаю и она вылезла из нашего окна, то она квартирная воровка. По-моему, дело ясное, – с досадой выпалила Николаева, раздавив очередной окурок в пепельнице.
– Но она ничего у вас не взяла. И, знаете, со стороны это больше походило на побег, – осторожно заметил Пархотин.
– Ну, значит, не нашла. Или ее кто-то спугнул. Откуда мне знать?
– Девушка рассказывает странные вещи. Что вы насильно удерживали ее, заставляя заниматься… э-мм… принимать посетителей.
– Вы что же, хотите сказать, что верите этой?.. – глаза Валентины так расширились, что казалось, сейчас вылезут из орбит. Она даже привстала на стуле и в совершеннейшем изумлении уставилась на своего собеседника.
– Еще я должен буду побеседовать с вашей домработницей, – заметил невозмутимый Пархотин.
– Уверена, она вам скажет то же самое, – с обворожительной улыбкой произнесла Валентина.
– Давайте подпишу вам пропуск, – вздохнул лейтенант, – вы будете привлечены к делу, пока в качестве свидетеля. Когда, кстати, к нам заглянет ваш муж?
– Он сейчас очень занят, позже, – надменно произнесла Николаева и, забрав пропуск, вышла из кабинета. Еще долго стук ее каблуков отдавался в ушах Пархотина.
«Да-а…» – озабоченно прошептал он, налил из графина воды в стакан и залпом выпил.
На следующий день с утра Пархотин был у капитана Аверинцева.
– Ну что там твои свидетели по делу Акимовой?
– Все в один голос твердят, что никогда ее в глаза не видывали. Но, товарищ капитан, не похоже это на ограбление, – убито сказал Пархотин, – и преступница не такова, еле на ногах стоит. Ей впору лечиться, а не квартиры грабить.
– Отставить! Похожа – не похожа… – пробурчал капитан. – Пархотин, мы тут с тобой не в игры играем. А если есть сомнения в ее психическом здоровье, – добавил он, после некоторого раздумья, – то отправьте ее на экспертизу. Ей, если честно, лучше быть сумасшедшей. Эти Николаевы – очень уважаемые люди, мне вчера полковник звонил, интересовался…
– Будь она триста раз сумасшедшая, но она же, и правда, скорее всего, жила у них. Николаевы врут.
– Не говорите ерунды, и слышать не хочу, – замахал руками капитан, – идите, работайте.
Пархотин подхватил папку и вылетел из кабинета.
Со времени заточения на Ольгу нашло вдруг какое-то тихое спокойствие, покорное приятие любой своей судьбы, чего бы ей ни было уготовано. Собственное будущее почему-то перестало волновать ее. Только хотелось увидеть поскорее родных и Петю. Но Оля уже смирилась с тем, что в ближайшем будущем этого может и не случиться.
«Наверно, так и должно быть, путь у меня такой – а поэтому буду терпеть. Разберутся…»
Две недели, пока думали, что делать с ней дальше, она провела в одиночной камере.
«Может, я и нарушила какой-то закон? – размышляла иногда она, лежа на жесткой тюремной койке. – Ну, конечно, приехала в Москву без разрешения, на автомобиле. Принимала посетителей на дому. Как говорил тот солдатик, это нарушение…»
Лейтенанта Пархотина про себя она простодушно называла просто «солдатиком», не догадываясь о его звании.
Ольга ходила на допросы, послушно рассказывала о том, как попала в квартиру к Николаевым, механически выполняла какие-то действия – ела, пила, спала, оставаясь внутри себя полностью равнодушной ко всему этому. Так же – всего лишь со сдержанным любопытством – восприняла она и перевод в другое место.
– Это все ее вещи? – толстая рослая женщина с зычным голосом, приехавшая забирать Олю, недоверчиво смотрела на маленький заплечный мешок, непонятно из чего сделанный. Внутри какие-то тряпки, и все.
– Больше ничего нет, – пожал плечами лейтенант.
Олю посадили в машину и повезли по московским улицам.
– Куда это мы едем? – без особого интереса спросила она.
– Потом узнаешь…
Вскоре машина въехала через глухие железные ворота во двор и остановилась у высокого серого здания. Все это было в центре города, как догадалась девушка, потому что ехали они недолго. Ее снова повели бесконечными коридорами, каждый раз за ней с лязгом захлопывались тяжелые железные двери.
«Опять тюрьма…» – безразлично подумала она.
Но Оля ошибалась. Она оказалась в легендарном институте имени Сербского, куда ее доставили на психиатрическую экспертизу.
Ее тут же переодели в нечто безразмерное, грязно-серого цвета и поместили в палату, где, кроме нее, находилось еще десять женщин. Обитательницы ее нового жилища смотрели на новенькую с неприязнью и опаской – боялись, что она настоящая сумасшедшая, как потом узнала девушка. Всех новичков тут вначале держали на некотором отдалении – ведь неизвестно, чего от них ждать.
Среди «испытуемых», как тут называли обитателей этого заведения, попадались любопытные персонажи. Иные из них зарезали своих мужей или любовников – это была, кстати, самая многочисленная категория попадавших сюда женщин. Они поступили в институт с подозрением на психическую невменяемость, и врачам теперь предстояло выяснить, здоровы ли они были на момент совершения преступления.
Оля подошла к своей койке, легла и тут же заснула.
Первое время ею никто не интересовался – она потихоньку отвыкала от тюремных распорядков, приходила в себя – просто ходила со всеми в столовую, лежала, спала, читала. Оконные стекла были почти доверху замазаны бледно-серой краской, и кусочек живого неба она видела только на прогулках по маленькому двору, огороженному высокими стенами, с зарешеченным верхом. На прогулку их выводили редко. Каждый раз это было настоящей радостью для всех испытуемых.
Начиналась зима, и по ночам в старом здании института становилось очень холодно – по коридорам гуляли сквозняки, маленькие батареи не давали достаточного количества тепла.
С Олей никто не разговаривал, и она не особенно интересовалась другими. Поэтому она очень удивилась, когда как-то однажды, после завтрака, в умывальной кто-то робко тронул ее за плечо.
– А ты тут за что? – раздался шепот за ее спиной. Оля подняла голову и увидела маленькую востроносую женщину. Девушка и раньше видела ее тут, она шмыгала носом и будто что-то постоянно жевала. Сейчас она смотрела на Олю с нескрываемым интересом.
– Говорят, что я пыталась ограбить квартиру, – улыбнулась девушка, – но это неправда.
Женщина удивленно присвистнула и протянула маленькую сухую ладошку:
– Галя.
– Ольга.
– А про меня говорят, что, мол, сестру задушила. Но это тоже все неправда, – доверительно сообщила Галя. – А еще я очень сладкое люблю. Если будет лишняя конфета, ты дай мне. А я тебе чем-нибудь пригожусь.
– Ладно, – рассмеялась Оля, – только мне сладкое-то редко перепадает.
Теперь она каждый вечер таскала своей новой подруге из столовой нехитрые сладости, особенно Галя радовалась, если попадалась карамель. Они подружились и часто по вечерам шептались, лежа на соседних кроватях.
– Я сразу заметила, что ты нормальная, вот и подошла, – объясняла Галя. – Мы, которые в себе, тут страсть ненормальных боимся, поэтому держимся вместе. А то, знаешь, вроде обычная баба, а потом возьмет и ножом пырнет ни с того ни с сего. Тут такое бывало. Так что мы сперва присматриваемся. А тебя уже водили к доктору?
– Нет еще. Я даже не знаю, почему я тут нахожусь так долго. Со мной ничего не делают.
– Тебя тут будут проверять – не сумасшедшая ли ты, – объяснила Галя. – А пока они специально тянут время, чтобы испугать побольше, понаблюдать. Потом будут беседовать вроде как по-дружески, выведывать все. Только ты будь осторожна. Они никакие не добрые, а только прикидываются, а сами ждут, чтобы подловить человека на чем-нибудь. Хотя еще неизвестно, что лучше – в тюрьму или в дурку… От срока зависит…
– А некоторые притворяются сумасшедшими, что ли? – изумилась Оля.
– И такое бывает, – уклончиво ответила Галя, – жить-то каждый хочет.
Петя стоял напротив дома номер пять по Весенней улице и недоуменно глядел на рисунок, который держал в руках. Сходство было несомненным, и все же он колебался. Парень уже почти расстался с мыслью, что найдет заповедную лачугу с картинки, и теперь, глядя на нее наяву, все никак не мог поверить, что ему это удалось.
«Неужели отыщу Ольку, вернемся вместе в деревню, жизнь опять пойдет как прежде. Я доучусь, а на следующий год и свадьбу сыграем…» – мечтательно подумал он, но тут же оборвал себя и отругал за эти мысли. Не время распускаться, еще ничего не ясно, Оли нигде нет, а это всего лишь то место, где, возможно, находился пропавший муж женщины, которого она должна была найти. И ни о чем это не говорит.
Внешне дом оставлял впечатление нежилого – паутина на тусклых окнах, горы мусора, которые ветер гонял по саду, старый ржавый замок на калитке.
Петя пару раз позвал хозяина, – но бесполезно, – навстречу ему никто не вышел. Он долго разглядывал домик, потом легко перемахнул через забор и очутился в саду.
Он обошел вокруг невысокого бревенчатого домика – из него не доносилось ни звука.
«Самое подходящее место, чтобы прятаться, – мелькнуло у него в голове. – Только непохоже, чтобы здесь кто-то был».
– Есть кто живой? – все же еще раз крикнул он, вглядываясь в грязные окна, точно так же, как несколько недель назад это делала Оля.
– Чего орешь-то? – Мрачная дворничиха, которая мела улицу, исподлобья смотрела на Петю, поглаживая на груди свисток, и, казалось, вот-вот была готова позвать милиционера.
– Матушка, не подскажете, тут живет кто?
– Никто не живет, – тетка, казалось, потеряла интерес к незнакомцу и снова замахала метлой.
– И что, не жил никогда?
– Ну почему не жил? – Она оперлась на метлу и снова взглянула на Петю, теперь уже с легким интересом. – Раньше жили, но теперь съехали. Домишко-то уже несколько лет стоит пустой. А почему вы интересуетесь?
– Я родственника ищу, – поспешно объяснил Петя, – вот, приехал с учебы, решил заглянуть, а тут и нет никого. У соседей спросил – говорят, тут недавно кого-то видели.
– Я сама соседка, на соседней улице живу, – вскинулась тетка, – это кто вам сказал, Сомов, что ли? Так он пьет, не просыхая, неделями, откуда ему знать? Он и тогда в запое был…
– Когда – тогда? – строго спросил Петя.
– Ну, так это… – растерялась дворничиха, видимо сообразив, что сболтнула лишнего, – он тут останавливался недавно, но это был не хозяин дома, а посторонний жилец, не владелец. И это вообще его личное дело.
Петя хотел было взмолиться и уговорить дворничиху рассказать, кто тут был, но вдруг при взгляде на ее круглое, воинственно поднятое лицо, на котором вместе с тем отчетливо читался страх, его осенило.
– Давайте, гражданка, лучше сразу расскажете подробности. Это вам не пара пустяков. Дело важное. Кто таков был этот жилец и кто пустил его в чужое помещение? – он произносил сухим равнодушным голосом туманные фразы, уповая на то, что ему удастся сойти за сотрудника какого-нибудь военного или внутреннего ведомства. Он страстно надеялся, что женщина не спросит у него никакого документа. И действительно, она так перепугалась, что ей и в голову не пришло выяснять, кто такой Петя.
– Ну, я и пустила, – виновато призналась она, оглядываясь по сторонам – не подслушивает ли кто их разговор. – Приехал, умолял дать пожить. Вы ведь из органов, да? Мне теперь отвечать придется? Знала же, что ввязываюсь не пойми во что, и дело тут нечисто, – с досадой проговорила она, подобострастно всматриваясь в Петино лицо.
Он сообразил, что лучше не развенчивать эту легенду, и многозначительно поджал губы, не отвечая ни да ни нет, что еще больше ввергло дворничиху в панику.
– Как фамилия жильца?
– Как же, как же… – она яростно вращала глазами, роясь в своей памяти, – Николаев, что ли? Ах да, Николаев. Я потребовала показать паспорт.
– Николаев? – разочарованно протянул Петя.
– Ага, а что – не тот? – с внезапно проснувшимся любопытством поинтересовалась тетка. – Ну, извините. А я смотрю, вы такой подтянутый, молодой. И чего это вас на эту службу всех тянет? – пустилась она в рассуждения.
– А вы знаете еще что-нибудь о нем? – перебил Петя. – Ну, как звали, где работал? Почему он вообще попросился здесь пожить?
– Нет, я только фамилию знаю… И то, потому что документы смотрела. А на имя не обратила внимания. Он ведь ничего не говорил о себе. Огня не жег, сидел в темноте, молчал. Где работает – тоже не знаю. Он мне так объяснил, что, мол, денег задолжал кому-то, и этот человек хочет теперь с ним расправиться. Думаю, почему не помочь – не пустить на время, если нормальный жилец. А дом все равно простаивает. Я знала, где ключи лежат…
«Это как же мне искать теперь Николаева? – думал расстроенный Петя, идя обратно на станцию. – Их ведь в Москве тысячи. Очень распространенная фамилия. Тут должен быть адресный стол, где есть списки всех живущих, но совсем не факт, что мне дадут эти данные – кто я такой…»
Он купил в киоске у вокзала бутылку пива и газету «Правда» и стал ждать поезда.
«Получается, что я ни капли не продвинулся, хоть и нашел этот таинственный дом, – с тоской думал он. – И ведь нет, чтобы повезло, чтобы у этого неизвестного была бы редкая фамилия. Теперь опять придется возвращаться на ту же точку, с которой начал. Нет, не найти мне Олю в этом огромном городе… Он словно издевается надо мной, ставит мне ловушки раз за разом…»
Он вдруг вспомнил деревню, мягкую пыльную дорогу, по которой ходил на свидания к Оле, и у него тоскливо заныло сердце. Все бы, кажется, сейчас отдал, чтобы вернуть это время, снова пройти на закате по этой дороге, увидеть любимые глаза…
«Кому мы мешали? – с горечью думал он. – Просто любили друг друга, хотели быть вместе. Разве от этого кому-нибудь было плохо? Почему все так получилось? Нет, в такой несправедливости судьбы есть что-то неправильное. С этим надо бороться. И кто я буду, если опущу руки? Не мужик, а так, слюнтяй какой-то. Я жизни своей за нее не пожалею… Я найду ее, и мы уедем к себе, будем жить вместе и никогда не расстанемся…»
Подошел поезд. Петя устроился в полупустом вагоне у окна и поехал обратно в Москву.
«Най-ду, най-ду, най-ду…» – глухо стучали колеса в такт его мыслям.
Он и не подозревал, что в ту же самую ночь, когда все в палате спали, Оля вдруг вскочила на постели и истошно закричала, а потом заплакала. Казалось, что она впала в транс или лунатический припадок. Глаза ее были закрыты, слезы катились из них градом. Женщины проснулись и испуганно смотрели на нее, не зная, что делать. Прибежала санитарка – начала успокаивать ее, дала какой-то микстуры.
– Небось придуривается, устраивает припадок перед решением комиссии, – тихо сказал кто-то.
– Да зачем это ей? У нее статья не тяжелая, получит три года и выйдет… в психушке ей хуже придется, – возразили из другого конца палаты.
– А ну заткнитесь, разгалделись… Нечего тут смотреть, брысь по кроватям. Она уже утихла, – прикрикнула санитарка.
Девушке и вправду стало легче, она очнулась и перестала кричать, только тихо плакала. Перед ее глазами еще стоял недавний сон, и она знала, что он особый – вещий.
Видела она в нем то, во что поверить никак не удавалось, настолько ужасен и безысходен был сон. Но Оля знала, что это правда.
Она увидела свою родную деревню. До этого деревня часто снилась ей, но то были обычные простые сны. Этот же сон был каким-то плотным, выпуклым, и в то же время все в нем выглядело нарисованным, неживым…
Она снова находилась у себя дома. Никого из родных рядом не было. В доме был идеальный порядок, словно Анна приготовилась к приезду важного гостя, – все кастрюли-горшки-тарелки по полкам, пол чисто выметен, пыль вытерта, кровати заправлены. На столе фотографическая карточка – Анна с двумя сыновьями.
Выйдя на улицу, Оля увидела, что рядом нет домов соседей – ни дома тети Люды, маминой подруги, ни бабы Васильчиковой, и никаких других. На их улице вообще не осталось ни одного дома, кроме их собственного, да и он сильно покосился. Все остальные дома лежали в руинах. В глубине деревни то здесь, то там попадались остатки разрушенных стен, печные трубы, обломки мебели, из земли торчали куски фундамента. И ни единой живой души.
Оля пошла на деревенское кладбище и сразу поняла, где теперь все ее родные – рядом с могилой отца выросли три аккуратных холмика – Васятка, мама, Володенька. Она упала на землю и замерла, не в силах осознать весь этот ужас.
Собравшись с силами, она подползла на коленях к могилам и припала к холодным холмикам.
Потом Оля бродила кладбищу и находила могилы своих односельчан. Все до одного они лежали тут, в земле.
А затем деревня исчезла, и Оля поняла, что больше она никогда ее не увидит.
Словно птица, паря на огромной высоте, она видела города и села, и везде царствовали только боль, смерть, голод, несчастье.
Разрушенные здания, несчастные, оборванные, голодные люди, жмущиеся друг к другу на развалинах.
Везде гремели бои, рвались снаряды, строчили пулеметы, танки ползли по полям, а в небе рядом с ней, надсадно работая моторами, пролетали самолеты. На их фюзеляжах были нарисованы черные кресты с загнутыми концами.
«Это чужие самолеты, – поняла она, – в нашем небе…»
Весь следующий день Оля лежала в кровати, накрывшись одеялом с головой, и никуда не выходила.
– Что это было? – шептала девушка и отказывалась верить самой себе. – Почему? Я действительно видела войну…
«Или я ошиблась? А может, это имеет отношение к советско-финской войне? Но я же видела свою деревню. И… эти могилы…» Она гнала от себя жуткие видения, но они не оставляли ее. Оля понимала, что она видела совсем близкое будущее – и не могла поверить этому. Как такое может произойти? Кто позволит допустить этот кошмар?
Ее не трогали все эти дни. Наконец, вспомнили. На третьей неделе ее пребывания в институте за ней закрепили лечащего врача – добродушного Павла Сергеевича.
Он вошел в ординаторскую и тут же был пойман и взят под ручку заведующей лабораторией.
– Акимова ваша?
– Моя. Как раз недавно принял ее.
– У нас готовы результаты клинических анализов. И хочу сказать вам, батенька, она беременна. Вот вам и блаженная из деревни. Нагуляла уже где-то. Больше шестнадцати недель.
Павел Сергеевич удивленно присвистнул.
– А с виду незаметно – она так одевается и к тому же худущая, – растерянно протянул он. – Ну, спасибо вам.
В своем кабинете он сел за стол и энергично растер лицо руками. Час от часу не легче. Что делать с этой Акимовой – он не знал. По всем показаниям она была вменяемой и здоровой, и все же рассказ ее вызывал недоумение – слишком несуразным он был. Павел Сергеевич колебался: назначать ли новые анализы и дополнительные экспертизы или выносить решение.
Он крикнул санитарке, чтобы она привела к нему Акимову, и, когда та робко вошла, с интересом посмотрел на нее.
– У меня для тебя новости, – сообщил он, – но сначала давай поговорим.
Оля в который уже раз рассказала о своем детстве, о своей семье, а затем объяснила, как попала к Николаевым и что там делала.
– Ну, хорошо, – улыбнулся доктор, – ты говоришь, что принимала людей. Что же ты им делала?
– Как что? – удивилась Оля. – Это у кого какая надобность была. Кто вылечиться не мог, кто забеременеть. Кто просил будущее узнать, кто прошлое прояснить – мало ли у людей бед и забот…
– То есть ты гадалка, что ли? – весело спросил доктор.
– Не совсем. Просто иногда
– Видишь, значит, – закивал доктор, – понятно… Я хочу уточнить кое-что. А ты можешь сказать что-нибудь про меня? Что-нибудь, например, про мое прошлое, что знаю только я? Пойми, мне нужно убедиться в том, что ты не врешь, и, согласись, доказать это можно таким способом.
Этот вопрос, казалось, поставил девушку в тупик. На лице ее отразилось мучительное сомнение. Она ушла в себя, уставившись невидящим взглядом перед собой.
«Ага, вот тут-то мы тебя и подловим, милая…» – решил Павел Сергеевич и тоже замолчал, давая испытуемой время собраться с мыслями.
Он рассеянно посмотрел в окно и подумал, что давно уже не навещал Фросю, женщину, у которой от него был сын – трехлетний Ванечка. Жене он скажет, что будет читать лекцию на заводе о достижениях современной медицины и потому задержится.
«Уйду пораньше и поеду к ним. Яблок им привезу, каких-нибудь продуктов… Ваньке игрушку какую-то надо купить… Саблю или пистолет…»
– Он не любит оружие, лучше подарите ему игрушечный паровозик, – вдруг сказала Оля, и Павел Сергеевич почувствовал, как у него по спине побежали мурашки.
Он беспомощно закрутил головой.
– Кто это тебе насплетничал? Подшутить надо мной захотела? – наконец прохрипел он, привставая со стула. – Я тебе пошучу!
– Никто ничего мне не рассказывал. – Оля в страхе отшатнулась от доктора.
– Сабля, сабля… – забормотал он. – Я, что ли, сболтнул кому-то? Ну, ладно. Что еще знаешь про меня?
– У вас мозоль на правой ноге, недавно была ангина, и вы не любите лимоны, – выпалила на одном дыхании девушка.
Она помолчала.
– А еще я войну
– Так, – покачал головой Павел Сергеевич, уже понимая, что встречу с сыном сегодня придется отложить, – такие дела, значит. Но я тоже расскажу тебе новость. Возможно, ты ее не знаешь, хотя удивительно, как ты могла не заметить… Ты, деточка, беременна, – заключил он и торжествующе поглядел на Ольгу.
Оля вышла в длинный сумрачный коридор и схватилась за ручку какой-то двери. Ей вдруг стало трудно дышать. Она ведь обо всем забыла, столько событий произошло, она перестала следить…
– Петя, Петечка, – зашептала она, слезы брызнули из ее глаз. Дверная ручка выскользнула из ее руки, и она упала в обморок. Прибежавшие санитары отнесли ее в палату.
А главный врач института, поколебавшись с полчаса, все же поднял трубку телефона. Спустя несколько секунд на другом конце провода ответили.
– Я по вашему запросу… У меня появилась очень интересная испытуемая. Как раз по вашему профилю. Говорит о войне… Я ничего не понимаю, – произнес он, недоуменно поведя рукой, хотя этот жест его собеседник, конечно, не видел, – у меня просто нет слов. Смотрите ее сами. Испытуемая крайне интересная личность. Я подобных пациентов еще не встречал.
Через некоторое время ему перезвонили.
– Что вы говорите? Неужели он сам приедет? – изумился Павел Сергеевич и тут же испуганно встал со стула. – Хорошо, хорошо… Мы будем ждать…
В тот же вечер к институту подъехала черная машина, из нее в сопровождении охраны вышел плотный человек в пенсне и большой черной шляпе. Его уже ждали. Дверь перед ним тут же подобострастно распахнулась.
В столовой загородной резиденции Сталина был накрыт стол. Чайные и кофейные чашки, ваза с пирожными, фрукты. Во время долгой беседы о текущих делах Сталин неторопливо отпивал кофе, смешно оттопырив в сторону мизинец.
«Ишь, как манерничает… – подумал Берия, – и где он такого набрался, простой неотесанный мужик?..»
Но вслух он этого, конечно, не сказал. Когда все важные вопросы они уже обсудили, Сталин сделал паузу, потом встал и направился в прихожую.
– Пройдемся, – бросил он на ходу, и Берия устремился вслед за ним.
– Иосиф Виссарионович, у меня для вас есть один любопытный человечек, – заметил он, когда они отошли от дома и медленно побрели по расчищенной от снега дорожке.
Сталин шагал, не глядя на собеседника, попыхивая трубкой и думая о чем-то своем.
– Да? – неопределенно спросил он, не поворачивая головы.
– Простая деревенская девчонка, некая Ольга Акимова. Удивительный феномен, вроде как гадалка или ясновидящая. Говорят, многие из числа московской элиты уже воспользовались ее услугами. Ее сейчас в институте Сербского исследуют.
– И что? – спросил Сталин, все так же не поворачивая головы, хотя теперь в его голосе послышалась легкая заинтересованность.
– Я лично навестил ее и поговорил, – уловив этот интерес, заторопился Берия. – То, что она может, не поддается никакому научному обоснованию. Я склонен считать, что она просто уникум.
Сталин резко остановился и посмотрел в глаза Берии.
– Ты же знаешь, как я доверяю твоему мнению, Лаврентий. И я в курсе, что вы этим увлеклись – мистикой, спиритизмом, оккультизмом… Я даже слышал, что у некоторых есть личный астролог! – расхохотался вождь.
– Она говорила про войну, – тихо сказал Берия.
Сталин изменился в лице, помолчал, потом сказал уже совсем другим тоном:
– Я бы хотел лично увидеть эту девочку-уникум, – усмехнулся он.
Берия с готовностью кивнул, и дальше они шли уже молча.
Оля стояла у большого стола, покрытого красной бархатной скатертью, и оглядывалась по сторонам. Место было какое-то чудное – огромный кабинет, на стенах портреты, в шкафу книги с золочеными переплетами. Час назад ее привезли сюда молчаливые люди в одинаковых серых костюмах и оставили здесь одну, приказав ждать. Время шло, а она даже и предположить не могла, где оказалась.
Вдруг дверь отворилась, и в кабинет неторопливо вошел человек среднего роста, с усами, одетый в серый китель.
Мужчина показался Оле смутно знакомым – словно видела его где-то на улице или на картинке в журнале…
– Ну, здравствуй, – сказал он с легким акцентом, – узнаешь меня?
Оля почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она задрожала, схватилась рукой за спинку стула и робко кивнула.
Человек закурил трубку и кивнул:
– Да ты садись, садись. Что стоять, в ногах правды нет. Я тебе хочу задать пару вопросов, а ты отвечай как есть, ладно?
Оля безмолвно кивнула, руки ее ходили ходуном, и она изо всех сил старалась унять дрожь. Наконец-то она узнала, кто это.
– Говорят, ты будущее видишь, много можешь. Что ты, например, видела про нашу страну? – помолчав, спросил он.
Девушка, вначале запинаясь, а потом все увереннее начала говорить:
– Я
Оля говорила отрешенно, словно повторяла чьи-то, слышные только ей слова.
– Вот как, – недоверчиво хмыкнул он, выдохнув дым. Сталин, судя по всему, не удивился, хотя ему и было не по себе. Оля чувствовала это.
– А с кем война?
– С одной из стран… Ну, близко от нас… В Европе.
– И кто победит?
– Я не знаю, – тихо ответила девушка.
– Ты говоришь, что война коснется каждой семьи. А что будет с моей семьей?
Оля замялась, хотела заговорить, но никак не решалась.
– Говори, – властно произнес он.
– И вашей семьи тоже… Старший сын, Яков… Он попадет в плен, – выдохнула Оля. – Больше ничего не знаю…
Она выпрямилась на стуле, словно приходя в себя из забытья.
Сталин помолчал, потом резко нажал на звонок у стола. В кабинет тут же вошли люди в серых костюмах, и Олю увели.
А он подошел к столу и начал листать ее дело. Через полчаса он снова позвонил.
Вошел его помощник.
– Эта Акимова… – неторопливо произнес Сталин, – понаблюдайте за ней. Отправьте девчонку в какое-нибудь надежное место, подальше от Москвы. Она еще может пригодиться.
Помощник кивнул и вышел.
А взволнованную Олю в это время везли обратно в институт Сербского.
Утром ей объявили, что обследование закончено, и она возвращается в следственный изолятор.
– Валентина призналась, что ты жила у них, – радостно улыбаясь, возвестил ей Пархотин, на следующий день вызвав девушку к себе, – ее муж это тоже подтвердил, так что, думаю, теперь все будет в порядке.
– И меня скоро выпустят?
– Ну, какое-то время займет оформление бумаг, но вообще, думаю, что выпустим…
Олю увели обратно в камеру, где она принялась с радостным нетерпением ожидать своего освобождения.
Но за ней почему-то не пришли ни на следующий день, ни в течение следующей недели. Сначала она томилась, переживала, успокаивая себя тем, что, наверное, еще не готовы документы или что-то перепутали, но потом на нее опять нахлынула апатия и равнодушие.
На ее вопросы ей не отвечали. Лейтенант Пархотин, обещавший ей освобождение, тоже больше не объявлялся.
В один из дней, когда она уже перестала надеяться на какие-либо перемены в своей участи, с лязгом отворилась дверь ее камеры, и раздался зычный приказ:
– Акимова, на выход!
Ее опять повели тюремными коридорами в кабинет. Там ее ждал новый следователь – полноватый мужчина в круглых очках на выпуклых глазах.
– Акимова?
Оля кивнула.
– Из института пришли результаты вашей экспертизы. Вы признаны вменяемой, психически здоровой, а значит, можете нести полную меру ответственности перед законом за свои действия.
– За какие действия? – заволновавшись, уточнила Оля. От долгого заточения она почти разучилась говорить, и теперь каждое слово давалось ей с трудом.
– Не прикидывайтесь дурочкой, Акимова. Можете облегчить вашу участь, то есть во всем признаться. Тогда мы оформим протокол и быстро отправим дело в суд. Чего вам тут сидеть – дожидаться? В одиночке поди не сахар, а на зоне все же люди, будете налаживать свою новую жизнь.
– Но за что? – изумилась Оля. – Почему меня не отпускают? Мне говорили, что Валентина Николаева признала, что я жила у нее. Значит, доказали, что я не воровка и в их квартиру не залезала…
– Конечно, признала, – удивленно глядя на девушку, подтвердил следователь, – вас будут судить не за кражу.
– А за что? В чем это я виновата?
Рыбьи глаза следователя, казалось, еще больше выпучились и вот-вот грозили лопнуть.
– Ну, как вы не понимаете? – изумился он. – Да потому что открылись новые обстоятельства дела. Вас будут судить как врага народа.
Теперь Олю ежедневно вызывали на изнурительные допросы. Она вспоминала те времена, когда про нее все забыли и она была никому не нужна.
Разговор со следователем всегда была один и тот же… Оля, бледнея и чуть не валясь с табурета от страха и усталости, мотала головой и отказывалась подписать признание. Следователь злился, кричал на нее и даже бил по лицу, требуя признаться во всем… В чем именно, похоже, он и сам не знал, не говоря уж об измученной, перепуганной Оле.
Но то ли потому, что она была беременна, то ли по особому распоряжению сверху, особо на нее не напирали, только давили безызвестностью и неопределенностью, рассчитывая, очевидно, сломать ее упрямство и взять измором.
– Ты троцкистка? – орал следователь. – Поддерживаешь изменников, контрреволюционных подонков, двурушников и кулаков! Об этом ты говорила Николаевым в личных беседах? С кем из этого отребья у тебя контакты?.. Гражданка Николаева поняла, что ты поддерживаешь врагов нашей страны, и задержала тебя, чтобы дать сигнал органам, а ты хотела сбежать. Так ведь было?.. – вкрадчиво вопрошал он.
– Будешь сидеть у нас, пока с ума не сойдешь, – угрожающе заявлял на следующем допросе.
Но, как оказалось, только пугал – вскоре состоялось судебное заседание.
Суд был быстрым. На процессе Оля с удивлением увидела Валентину и Анатолия. Стараясь не смотреть на нее, они быстро, как будто читая по бумажке, выпалили, что она на протяжении всего времени, пока жила у них, вела контрреволюционную пропаганду. Она, мол, неоднократно заявляла, что сочувствует антисоветским деятелям и поддерживает троцкистско-бухаринских шпионов, диверсантов, буржуазных агентов и иных врагов советской власти и считает, что существующий строй нужно свергнуть.
По словам Валентины выходило, что она нашла Олю на улице и из жалости забрала жить к себе, чтобы та помогала ей по хозяйству. Правда, в домашней обстановке Оля вдруг начала высказывать контрреволюционные взгляды и поддерживала идеи Троцкого и прочих антисоветских выродков.
– Пригрела змею на груди, – всхлипывала Валентина. – Но я же хотела помочь человеку. Мы с Анатолием сначала не поняли, думали – это шутка. Но потом опомнились, сразу поняли, что это не безобидный лепет, а твердое убеждение, которое чревато политическими преступлениями. Мы не могли скрывать этого…
Судья важно кивнул и заметил:
– Именно безразличие и обывательское благодушие наших граждан дает ростки такой вот политической беспечности. Вы поступили совершенно правильно. Акимова совершила государственное преступление и ответит за это. В вашем доме она встречалась и разговаривала с людьми, многие из которых изобличены и осуждены как враги народа. У суда нет сомнений в ее антисоветских настроениях…
Когда Оле разрешили говорить, она вскочила и, нервно жестикулируя, с возмущением воскликнула:
– Валентина, как тебе не стыдно, ты же чуть ли не на коленях умоляла меня найти мужа! Ну, спросите у тех, кому я помогла, они покажут, что я не вру, – с жаром обратилась она к судье, – я не антисоветчица, я простая деревенская девушка, которая пыталась помочь людям.
– Ты сама во всем виновата, – желчно отозвалась Валентина, – сама!
– Ну, как же вы не понимаете? Не видите? – закричала Оля, не в силах больше сдерживаться. – Не люди вы, что ли?
Слезы градом полились из ее глаз.
– Это каким же людям вы пытались помочь? Всему советскому народу? Или врагам народа? Свергнуть существующую власть? – строго спросил судья.
– Да нет же, – растерянно пролепетала Оля, беспомощно оглядываясь. – Как же вы не понимаете? Ну, я умею делать некоторые вещи – иногда будущее вижу или болезнь могу вылечить…
– Даже если это и так, и вы занимались этим, не рассматривая моральную сторону вопроса, разве это опровергает слова Николаевой? Наоборот, это усугубляет ваше положение и доказывает вашу неблагонадежность, – возразил судья.
– Но это не так…
– Вы вели антисоветскую деятельность? – спросил судья, грозно глядя на нее. – Вы знаете, что вам за это грозит?
– Не вела! Не вела! Как вы не видите, они же оговорили меня! Я спасала ее мужа!
– Да что же ты врешь? – истошно завизжала Валентина. – Ты, троцкистка поганая! Это настоящий волк в овечьей шкуре, – пожаловалась она судье. – Такое говорила, а теперь глаза невинные делает.
– Я беременная, – прохрипела, задыхаясь, Оля, – за что ты меня? Ты не в себе… Тебя заставили, да?
– Ну и пусть беременная, – неожиданно спокойно сказала Валентина, словно не она билась минуту назад в истерике, и посмотрела на Олю неожиданно ясным взглядом, – будешь ублюдков троцкистких плодить?
– Да подождите же, – нервы у Оли не выдержали, девушку начала трясти мелкая дрожь, – вы что же это, посадите меня в тюрьму? – В ее голосе прозвучала такая боль, что все присутствующие вздрогнули. – Пожалейте меня!
– Мы не можем быть милосердными. Пожалеем вас – и погубим сотни тысяч, – со вздохом заметил судья, – мы здесь, чтобы беспощадно выкорчевывать и громить врагов партии и народа, именно такая задача стоит перед нами.
Вины своей Оля не признала, но ее все равно осудили и за контрреволюционную пропаганду дали двенадцать лет.
Петя даже и не догадывался о том, что происходило с Олей, и упрямо продолжал искать ее. Но в ближайшую рабочую неделю он опять не успел толком ничего сделать – работа занимала все время, сил вечером оставалось только на то, чтобы приготовить нехитрый ужин и забыться пустым тяжелым сном. Только в пятницу вечером он разузнал адрес центрального справочного бюро и утром в субботу отправился туда.
И тут ему, наконец, повезло.
– Как найти в Москве человека, если знаешь только его фамилию? – спросил он у усталой женщины, сидевшей в первом кабинете, в который он заглянул.
– А кто вы такой?
– Дело в том, что я ищу одну девушку, мою невесту. Она уехала к этому самому человеку и исчезла. С тех пор я ничего о ней не знаю.
– Мы справок не даем, – ответила она. – Делать запрос можно только через организацию. Обращайтесь через свою.
– Я прошу вас, помогите. Мне больше не к кому обратиться, а вам это – пара пустяков, – взмолился Петя.
– Нет, и даже не просите.
Служащая отвернулась от него, давая понять, что разговор окончен, и начала что-то быстро писать.
Петя был близок к отчаянию. Он пошел к выходу, ссутулившись и опустив голову, и уже взялся за ручку двери, когда услышал тихий вопрос.
– Как фамилия этого человека?
– Николаев. – Петя мгновенно повернулся к женщине.
– Да Николаевых в Москве тысячи. Вы так его не найдете, – разочарованно вздохнула женщина. Видно, убитый вид этого рослого сероглазого парня пробудил в ней чувство жалости. Да и чувствовалось, что этот парень ни перед чем не остановится, чтобы отыскать свою любимую.
– У него есть жена Валентина, – возбужденно закричал Петя, – это как-то может помочь? Валентина Николаева. Ей лет тридцать – тридцать пять.
– Это уже что-то, – ответила женщина, – но все равно мало… Ладно, – она с сочувствием посмотрела на него, – приходите на следующей неделе, я постараюсь что-нибудь сделать.
В понедельник он спешил в адресное бюро как на крыльях – сердце бешено стучало какой-то военный марш, словно собираясь выпрыгнуть из груди.
– Я нашла подходящий вариант. Вот адрес, – женщина протянула бумажку, исписанную мелким почерком.
– Спасибо вам. – Петя готов был расцеловать ее.
– Не за что. Только никому не говорите, а то мне влетит. Я тоже когда-то потеряла близкого человека и не смогла его найти, он уехал в другой город и исчез. Удачи вам. – Она слабо улыбнулась, и он заметил, какие красивые у нее глаза…
Дом Николаевых находился в центре Москвы, большой, с просторным двором, с видом на Москву-реку.
Петя запрокинул голову, вглядываясь в окна третьего этажа, где располагалась квартира Николаевых, но шторы были задернуты, ничего не увидать. Он задумчиво побродил вокруг, не зная, что предпринять.
«Главное, не пороть горячку… Не пойдешь же к ним просто так. Если эти люди удерживают Олю силой, то они просто впустят меня, а ее спрячут понадежнее…» – подумал он.
Петя присел на скамейку во дворе, поглядывая по сторонам. Вскоре он увидел благообразную старушку, прогуливающуюся во дворе с младенцем. Петя решил попытать счастья.
– Извините, вы не знаете, Николаевы здесь живут? – вежливо спросил он.
– А вы кто? – старушка недоверчиво подняла брови.
– Да я по поручению управдома… Насчет отопления. От них жалоба поступала. Звоню в их квартиру, а никто не подходит.
– Что-то я вас не знаю, – подозрительно заметила пожилая женщина.
– А я новенький. – Петя постарался выдавить из себя самую простодушную улыбку, какую только смог.
– Жалоба, – удивилась старушка, – странно, у нас у всех нормально топят. А вы спросите их домработницу, Евгению Константиновну.
– Как бы мне ее найти?
– Ну, не знаю, должна быть дома. Вы звоните понастойчивее, может, не слышит. Я ее сегодня уже видела. Она каждое утро ходит за молоком в магазин на углу. У нее на пальто лисий воротник… – пояснила словоохотливая женщина.
– Спасибо вам, – горячо поблагодарил ее Петя и пошел прочь, провожаемый удивленным взглядом своей собеседницы.
Рано утром следующего дня он уселся на скамейке напротив дома. Он сегодня работал во вторую смену, так что мог понаблюдать. Из подъезда выходили мужчины с портфелями, женщины с колясками или с хозяйственными сумками. Люди направлялись кто на работу, кто гулять с маленькими детьми, кто в магазин. Около восьми из подъезда вышла женщина средних лет с большой хозяйственной сумкой и бидоном в руках. Она была в зимнем пальто с рыжим пушистым воротником.
«Она!.. Евгения Константиновна…» – екнуло сердце у Пети.
Женщина неспешно пошла со двора, и Петя отправился за ней, стараясь не привлекать к себе внимания.
Так они добрались до угла, и женщина действительно вошла в продуктовый магазин.
«Точно, это их домработница…» – окончательно уверился Петя.
Когда она вышла из магазина, сумки ее были наполнены, и парень, всю ночь придумывавший, как бы ему заговорить с ней, просто подошел и предложил помочь донести сумки.
Она внимательно взглянула на него и молча протянула одну из сумок. Уже во дворе она остановилась и спросила:
– Вам что-нибудь нужно от меня, молодой человек?
– С чего вы так решили? – растерялся Петя.
– Вы даже, куда мне надо идти, не спросили. Сразу пошли к подъезду. Да мне и Таня вчера сказала, что кто-то мной интересовался. Я догадалась, что это были вы.
«Таня – это та старушка с ребенком… – понял Петя. – Да, конспиратор из меня никудышный… Заметили сразу…»
– Вряд ли вы хотите похитить мои покупки. Выглядите вы довольно прилично, – продолжала она, – значит, у вас ко мне какое-то дело. Какое же?
– Скажу, как есть, – убито вздохнул Петя, – у вас в квартире жила моя невеста Оля. Возможно, и сейчас живет. Вы мне можете сказать что-нибудь о ней?
Лицо Евгении Константиновны разом помрачнело, она тяжело присела на скамейку, стоявшую неподалеку, и сказала:
– Я не должна была бы с вами говорить, молодой человек. Мои хозяева будут в ярости, если узнают об этом. Поэтому пообещайте, что не скажете никогда, что я разговаривала с вами.
Петя, подумав, согласно кивнул головой.
– Я скажу, потому что не могу молчать. Мне кажется, что с этой девушкой поступили несправедливо.
– Она жила тут? – помертвевшими губами спросил Петя.
– Да, – пожала плечами домработница, – жила тут некоторое время. Но потом ее отправили в тюрьму, осудили на двенадцать лет. Я не особенно любила вашу невесту, скажу честно, молодой человек, – она уставилась на свои натруженные руки, – потому что я думала, да и теперь думаю, что она шарлатанка. Я в эти пророчества и в ясновидения не верю… Но, в конце концов, если хозяева ее держали, значит, им было виднее. Это ведь не мое дело. Просто мне кажется, что нельзя так обманывать людей. Но если она помогала кому-то, что ж, хорошо…
Она помолчала.
У Пети застрял комок в горле. Он не мог вымолвить ни слова и только усилием воли сдерживал себя, чтобы не завыть первобытным воем.
– Как осудили? – наконец прохрипел он. – За что?
– Да, осудили. За измену родине, за антисоветскую пропаганду… Ну что ж, сейчас время такое. Почти у всех или посадили кого, или собираются посадить. Сейчас враги народа повсюду, нужно быть бдительным.
Она опять помолчала, потом вздохнула и продолжила:
– Так вот… Меня смутило то, что она не похожа… ну… на злоумышленницу. Обычная безобидная деревенская девчонка, правда, способная… Она как-то впитывала в себя все хорошее. Стала заметно лучше говорить, читала, добрая была… А мои хозяева дали против нее показания… И ее осудили. С другой стороны, у них не было выбора. – Евгения Константиновна вдруг занервничала, заговорила быстро и сбивчиво: – И в конце концов, откуда я знаю, как все было… Извините, мне пора идти. Я и так наболтала много лишнего. Больше я вам ничего не скажу, и больше не приходите сюда.
Она вся подобралась, начала застегивать пуговицы, поправлять свой рыжий воротник и, быстро подняв сумки, скрылась в подъезде, словно жалея о своем порыве.
Петя, пошатываясь, пошел по набережной. Прохожие, случайно заглядывавшие в его черное от горя лицо, тут же невольно отводили глаза. Не помня себя, он добрался до общежития, постучал в дверь полуподвала и купил бутылку самогона у бабки, которая тайно варила его. Он пришел к себе в комнату и опустошил бутылку, не закусывая, после чего тут же забылся мертвецким сном.
Утром он проснулся от дикой головной боли. Потихоньку начал мысленно восстанавливать вчерашний день. Внезапно мысль об Оле пронзила его – он все вспомнил. Ах, какими блаженными были эти несколько секунд забытья, пока он снова не окунулся в реальность!
– Двенадцать лет, – застонал он, кусая от ярости подушку, чтобы не закричать на весь дом.
В один миг перечеркнута вся его жизнь – все планы, мечты, надежды. Конечно, это не пожизненное заключение, но все равно это много, очень, очень много. И к тому же – кого посадили? Оля – ангел, она без содрогания не могла прихлопнуть даже комара. Какой еще враг народа? Что она там натворила?
За что конкретно осудили Олю, выяснить не удалось. Но по намекам этой домработницы и по затравленному и виноватому ее лицу было ясно, что девушка ни в чем не виновата, а Николаевых вынудили дать показания, оговорить ее. Значит, ее просто хотели посадить в тюрьму, а по какой причине – нет разницы. Главное, что этому способствовали они – эта Валентина и ее муж. Раз Николаев живет дома, значит, скорее всего, именно Оля помогла найти его. И вот так ей отплатили за добро. Если до обезличенной судебной машины ему не дотянуться, неизвестно, кто там судил и «шил» ее дело, то этим Николаевым он вполне способен отомстить – ведь они самые настоящие предатели. Могли же и отказаться, не свидетельствовать против Оли.
В голову Пете приходили смутные подозрения, что Олю упрятали за решетку подальше от Москвы из-за ее необычного дара. Может, кому-то показалось опасным иметь рядом такого прозорливого и бесхитростного предсказателя?
Теперь жить ему стало и сложно, и одновременно просто. Просто, потому что все цели его свелись к одной конкретной и незамысловатой – мести. Он жил, спал, ел, дышал ради этого, ради осуществления древнего, как сама жизнь, возмездия за зло. А сложно, потому что совершенно неясно, что ему делать после того, как он отомстит, как он будет потом жить и, главное, – зачем? Вся его не такая уж и долгая жизнь была связана с Олей. А если ее не будет, то зачем ему жить? Вся его натура протестовала против такой несправедливости. Но об этом он подумает потом. Сейчас жажда мести сжигала его.
Для мести ему нужно оружие. У них в доме хранился старый наган еще времен Первой мировой войны, неизвестно как попавший к его отцу. Как-то Петя рылся в сарае и случайно наткнулся на тайник в стене. Он обнаружил там потертый наган. Отцу решил ничего не говорить, а то еще перепрячет. О происхождении нагана ему оставалось только догадываться. Собираясь в Москву, он решил на всякий случай прихватить его с собой – мало ли в какие переделки придется попасть, тут эта штука и пригодится. Отец если и узнает об этом задним числом – будет только рад, что оружие спасло его сына от неприятностей. А обойдется – так он тихо вернет наган на место, и никто не узнает, что он вообще брал его.
Чтобы не сойти с ума, Пете физически требовалось действовать, мстить. Только так можно было хоть иногда не думать об Оле и о том, что с ней случилось. Пока он чем-то занят, немного отступают ноющие, изводящие тоска и боль, и можно как-то существовать. А если задуматься, то вскоре появляется ощущение, что попал в ад.
Что он будет делать с Николаевыми и сможет ли он стрелять в низких и подлых, но все же безоружных людей, Петя не знал. Он решил, что пойдет к их дому, подкараулит их и на месте уже решит, чего они заслуживают. «Как сердце скажет, так и сделаю…» – решил он и, немного успокоенный, лег спать.
Ему приснился странный сон.
Он увидел Олю. Она почему-то шла по набережной Москвы-реки, какая-то маленькая и худенькая, совсем спавшая с лица. В руках у нее был то ли какой-то сверток, то ли сумка. Петя стоял вверху, на мосту, а она шла внизу. Парень хотел было броситься ей навстречу, но понял, что ему это не удастся, так он только увеличит расстояние между ними…
– Петечка, не бери грех на душу, – прошелестел вдруг голос Оли. Он отчетливо слышал голос своей невесты, но при этом рот ее был закрыт, губы не шевелились, она только смотрела на него грустными глазами. Да и была она слишком далеко, чтобы он смог расслышать ее слова…
Петя упрямо помотал головой.
– Они отняли тебя у меня, разрушили наше счастье. Я не смогу их простить.
– А коли не сможешь – так что же поделать, воля твоя. Только вот не мсти за меня.
– А я хочу! Они должны ответить за твои страдания. Пусть им тоже будет плохо.
– Не надо, Петенька, не губи себя, ты нам еще понадобишься. А они и без тебя будут наказаны.
– Нам? – осекся он. – Кому – нам?
Девушка медленно подходила к мосту и вскоре приблизилась настолько, что Петя смог увидеть – что у нее в руках. А когда, наконец, разглядел – то обмер. Он понял, что Оля бережно держит в руках укутанного младенца.
– Ребенок! Это мой! – ударило ему в голову.
И тут Петя проснулся. Первое время он не мог понять, что с ним происходит, не мог отличить явь от иллюзии – так не хотелось расставаться со сладким видением, возвращаться в грубый реальный мир.
– Что это было? Я схожу с ума? – в ужасе прошептал он.
Петя провел рукой по лицу и с удивлением ощутил на кончиках пальцев теплую влагу. Тут он осознал, что плачет. И, уже не стесняясь самого себя, словно расправленная пружина, он впервые за долгое время перестал сдерживаться и заплакал. Петя изливал свою тоску, отчаяние и одновременно щемящую нежность и благодарность…
– Какое счастье, что хоть свиделись. Раньше Олюшка меня свиданиями не баловала. А тут мне подарочек подарила – позволила себя увидеть, пусть и вот так. Словно почуяв мысли на расстоянии, решила встретиться со мной во сне… Это моя самая счастливая ночь в жизни, – всхлипывая, шептал он как в бреду.
Петя чувствовал, что такого больше не повторится никогда, и от ускользающей близости Оли и тени ее дыхания ему было горько и сладко одновременно.
Спать он больше не мог, да и не хотел – сон пропал. Он быстро оделся и, засунув на всякий случай наган за пояс, вышел на улицу. Было около четырех утра, на город мягко начинал опускаться рассвет. В душе Пети царило смятение и растерянность – и вместе с тем решимость.
Он снова и снова пытался вспомнить все слова Ольги. «Она сказала, что их накажут, а еще, что я понадоблюсь. И у нее на руках был ребенок – мой. Эх, если бы хоть что-нибудь из этого было правдой…»
И тем не менее он чувствовал, что так все и есть на самом деле. Отказаться от мести? Сложный выбор, конечно, но ведь его просила сама Олюшка. С другой стороны, менять планы из-за сна? Не глупо ли?
К тому же точила предательская мысль: «А что, если это все мне только привиделось?..» Горячая молодая кровь звала его к решительным действиям, отчаянным поступкам.
Он шел куда глаза глядят, но вскоре ноги сами привели его к дому Николаевых. Он подошел к их подъезду и сел на знакомую скамейку. «Еще есть время подумать…» – решил он. Но он ошибся – буквально тут же, словно он ждал Петю, во двор въехал «черный воронок».
Петя знал, что эти машины увозят арестованных на Лубянку. Как правило, это происходит на рассвете – чтобы не привлекать внимания. К тому же удобно забирать еще сонного, ничего не понимающего человека. Так его потом легче сломать.
Из машины вышло два энкавэдэшника, огляделись. Петю, сидевшего в предрассветных сумерках, они, к счастью, не заметили. Перекинувшись парой слов, они скрылись в доме.
Петя запрокинул голову и увидел, как в окнах квартиры Николаевых вспыхнул свет. Значит, это пришли за ними…
«Вот про что Оля говорила мне во сне», – понял он.
Прошло где-то полчаса, на лестнице раздались шаги нескольких людей.
Заложив руки за спину, в полном молчании мимо Пети прошли женщина и мужчина. Осунувшиеся, бледные, с землистым цветом лица, они шли походкой обреченных. За ними шли невозмутимые чекисты.
«Воронок» давно отъехал, а Петя все еще сидел на скамейке и задумчиво рисовал носком ботинка узоры. Наконец он встал и медленно пошел со двора. Выйдя на набережную, он достал наган и без сожаления швырнул его в холодную темную воду. Что-то произошло в его жизни за эти минуты. Словно Петя стал старше и мудрее. Он уже знал, что никогда не будет пользоваться оружием, пусть рискуя собственной безопасностью и даже жизнью, но никогда не выстрелит в человека.
В Москве делать было больше нечего – он решил вернуться домой. Год учебы пропадал, да и настроения учиться у него не было – голова не о том думала. Он планировал пожить в деревне, помочь матери и отцу по хозяйству. На заводе он попросил уволить его в связи с семейными обстоятельствами.
В деревню он приехал сразу после Нового – 1941 – года. Здесь все было по-прежнему. Пару раз он заходил к Акимовым. Как оказалось, Анна уже знала об осуждении дочери, ей выслали сообщение. Она плакала, безобразно подвывая и размазывая по лицу злые слезы, но Пете ничуть не было ее жаль – она вызывала у него только брезгливое омерзение. Впрочем, вслух он ее не осуждал, только уходя, треснул кулаком по стене и еле слышно прошептал:
– Сгубила дочь, тварь…
С Васей они бросились друг к другу, обнявшись до боли. Потом долго стояли и молчали. Затем Олин брат похлопал Петю по плечу и, так и не сказав ни слова, ушел.
Прошло полгода. Петина боль не утихала, только стала глуше и как-то назойливее. Он начал грезить наяву – то и дело замечал легкий Олин силуэт там, где остальные видели высокий куст или березку.
– Она рядом, – догадывался он, – хочет что-то сказать мне?
Петя уходил из дома, бродил в тех местах, где они гуляли с Олей, вспоминал ее голос, ее глаза и не мог поверить, что все это было совсем недавно. Не мог он поверить и в то, что произошло с ними. Казалось, что ему снится кошмарный, давящий сон. Еще немного, и он проснется и не будет этой разлуки, этой невыносимой тоски по любимому человеку, этого ощущения тупика, в который зашла его жизнь.
Он не знал, как ему жить дальше. Надо искать Олю… Но даже если он узнает, где она, все равно это ничего не изменит. Им предстоят долгие годы разлуки. И он не знал, хватит ли у него сил выдержать все это… Может, разом оборвать весь этот кошмар? Пара пустяков… Раз – и ничего нет. Может, там, за пределами этой жизни, они и встретятся с Олей?
Петя гнал от себя эти мысли, убеждал себя, что он должен жить ради их будущей встречи в этой трудной земной жизни. Но они снова и снова приходили ему в голову.
Неизвестно, чем закончились бы его терзания, если бы не те события, от которых, казалось, качнулся земной шар…
– Петька, Петенька… – Мама влетела в комнату, и по ее побледневшему лицу Петя догадался, что случилось что-то жуткое.
– Война, Петенька, война, – всхлипнула она, у нее подкосились ноги, но он успел поймать ее прямо на руки, иначе бы Пелагея Никитична упала на пол.
Через неделю Петя был призван на фронт и вместе с другими выехал в расположение своей части.
На вокзал Олю привезли рано утром. Здесь она увидела людей, с которыми ей предстояло ехать в лагерь. В основном это были жены или дочери врагов народа. Они не были похожи на обычных заключенных – среди них нередко попадались женщины из высших слоев общества, которые в одночасье оказались на самом его дне. Растерянным, но все же каким-то свободным взглядом они затравленно оглядывались вокруг. Впрочем, и обычных уголовников здесь хватало – выяснилось, что везти будут всех вперемешку: и политических, и бытовых, мужчин и женщин.
Началась посадка. Конвоиры кричали, орудовали прикладами, не разбирая, щелкали затворами винтовок, собаки злобно лаяли и норовили вцепиться в тех, кто отбивался от толпы.
Ольгу подхватил людской поток и внес внутрь вагона. Каждый старался устроиться поудобней, занять лучшее место. Люди рвались вперед, отталкивая друг друга. Поминутно раздавались вопли ушибленных или задавленных.
В тот день Ольга впервые узнала, что в купе, предназначенном для шестерых, может сидеть двадцать человек – как сельди в бочке, на коленях, на плечах, даже на головах друг у друга. Заключенных было много, и конвойные не церемонились.
Везти их должны были в так называемых столыпинских вагонах, или, как их еще называли, вагонзаках – названных в конце прошлого века по имени царского премьер-министра Столыпина. Раньше такие вагоны использовались для перевозки крестьян-переселенцев из Европейской части России в Сибирь. Теперь в них перевозили заключенных.
Каждый такой спецвагон состоял из нескольких арестантских купе. Они были отгорожены от коридора решеткой из мелкой сетки. Косые прутья тянулись от пола до самого потолка. Еще в конце вагона было несколько купе для конвоя.
Купе, где везли зэков, полностью просматривались караульными. Они ходили по проходу, как Ольга услышала позже, и конвойные, и заключенные называли его продол и следили за тем, что творится за решеткой. Верхние полки были переоборудованы под сплошные нары с отверстием для выхода у дверей. На багажных также теснились люди. Окон не было, вместо них – небольшая выемка, забранная решеткой.
Куда ее везут, Ольга не знала, как, впрочем, и другие зэки. Те, кто был поопытней, каждый раз, когда раздавался голос из станционных динамиков, шикали на остальных. Прислушиваясь к названию станций, можно было выяснить маршрут поезда.
По объявлениям можно было определить и сам вокзал, а значит, и направление состава – восточное, западное, южное, северное.
Постели им, конечно, никакой не выдали – спали вповалку – на полках или на полу, на голых досках. На женщин страшно было смотреть: худые, в изодранной грязной одежде, голодные…
Живот у Оли еще не был виден. Ее худоба и просторная арестантская одежда скрывали очертания фигуры, поэтому надеяться на то, что к ней отнесутся помягче, было бессмысленно. «Придурков», которые норовили выпросить себе поблажки, отыскивая какие-нибудь причины, зэки не любили.
Вторая полка считалась самой удобной – при удаче на ней можно и лежать, и сидеть, тогда как внизу при переполненном купе – только сидеть. А сидеть сутки напролет тяжело. На третьих полках умещалось всего лишь по одному человеку. Здесь можно было только лежать. Сюда забирались специально, чтобы поспать, обмениваясь местами с сидельцами снизу.
Справить нужду можно было во врезанную в пол деревянную трубу, и делать это приходилось на глазах у всех.
А если кого вдруг прихватывал понос – бывало и такое, – то начинался настоящий цирк: и смех, и грех. Страдалец подвергался насмешкам, улюлюканью и всеобщему презрению. Опытные заключенные, прознав, что предстоит этап, за сутки до того почти ничего не ели, а с утра – не пили. Но этапировать могли очень долго – чтобы доехать до места назначения, иногда могло понадобиться месяца два. Вот и сейчас никто из пассажиров арестантских купе не знал, что поездка будет очень долгой и конечный пункт их назначения – Норильлаг, Норильский исправительно-трудовой лагерь. В этих местах начиналась масштабная разработка полезных ископаемых и строительство Норильского медно-никелевого комбината. Нужны были рабочие руки. И много… Вот и гнали сюда эшелонами зэков – дешевую рабочую скотинку.
На второй день Оле каким-то чудом досталась средняя полка. Обычно там ехали блатные или зэки с авторитетом. Но по вагону ни с того ни с сего пополз неизвестно кем пущенный слух, что она беременная. И женщины всем миром решили пустить ее на привилегированное место. К тому же даже по сравнению с другими выглядела она как привидение – исхудавшая до невозможности: обтянутое кожей лицо и горящие воспаленные глаза. На процессе она держалась до последнего, а потом ее как будто выключили – лампочка внутри погасла. Теперь ей все было безразлично. Она напоминала пустую оболочку, из которой разом вынули содержимое.
«Помереть бы…» – иногда думала она, но мысль о ребенке удерживала ее от непоправимого шага. То ли из-за нервного напряжения, которое она пережила на суде, то ли от нечеловеческих условий этапа, но Ольга даже не вспоминала о своем даре. Казалось, он оставил ее, ушел как ручей в песок. Ей часто снился Петя, почему-то исхудавший и бледный. Таким она его никогда не видела, а во сне он всегда так выглядел.
«Что-то он сейчас делает, бедный. Небось обо мне думает… А может, и забыл уже, обиделся. Да нет, не забыл. Он не такой. Он, и правда, как Ромео – верный. Тем тяжелее ему сейчас. Свидимся ли мы с Петенькой когда-нибудь?..»
Колеса грохотали, в вагоне стоял гам людских голосов, раздавались злобные окрики охраны, тяжелые шаги по продолу.
Кормили в дороге впроголодь – еще хуже, чем в тюрьме, воды почти не давали. Этап – место без стержня, пустое пространство, здесь ты никому не принадлежишь, за тебя особенно никто не отвечает, и жизнь твоя стоит дешевле, чем где-либо…
Чаще всего давали почему-то соленую рыбу, а воды вечно недоставало. Заключенных нещадно грабили конвойные и уголовники. Тем, кому удалось взять с собой на этап хоть что-то ценное, приходилось с этим расставаться. Хорошо, если дело обходилось без побоев и унижения. Даже в пересыльных тюрьмах такого беспредела не было.
Конвой, охранявший зэков и живший в отдельном, полностью закрытом отсеке вагона, отличался какой-то звериной жестокостью, словно людей в него набирали совсем без души и сердца.
И как-то совсем не верилось, что в этой жизни еще может быть счастье, что они с Петей когда-нибудь увидятся.
Как-то раз, еще в самом начале этапа, Ольга с непривычки замешкалась и не успела по приказу конвойного вовремя отойти к стене. Ему показалось, что она сознательно не подчинилась приказу, и он с видимым удовольствием ударил ее со всего размаху прикладом.
– Быстро поворачивайся, тварь! – заорал он.
Девушка испуганно метнулась к стене, потирая ушибленное место.
– Да не бей ты ее, она мамкой скоро станет! – рыкнула на конвойного толстая тетка, стоявшая рядом с Ольгой, беззубая, с широким, как блин, лицом и с клоком неопределенного цвета волос на макушке, подталкивая тем временем девушку в сторону.
– А ты не зевай, – шепнула она ей, – тут убийство зэков – дело обыденное, и не посмотрят на то, что ты тяжелая, чего мешкаешь?
– И что? Мне-то что? – рявкнул тем временем конвоир, парень лет двадцати пяти, со злой и глупой ухмылкой, подойдя поближе и стуча прикладом об пол. – Будешь выступать – сама получишь, защитница нашлась.
– Да не человек ты, что ли? Что же вы злые-то такие? – тихо, как будто сокрушаясь, заметила тетка.
– Мы не должны жалеть всякую там контру. Они враги. Мечтают уничтожить Советскую власть, – убежденно возразил конвоир.
– Но ведь сейчас арестовывают и убивают как раз тех, кто эту самую власть завоевал тогда, в семнадцатом. Они отдавали все за революцию – кровь, здоровье, жизнь, а как не нужны стали, так их и стали уничтожать. Когда большевики к власти пришли – то начали их потихоньку прибирать к рукам.
– Ты, баба, не путай, – высокомерно заметил охранник. – Это они замаскировались под наших, примкнули к красным, потому что у них не было другого выхода. Вот их и разоблачают. Знаешь, сколько предателей и врагов завелось на нашей родине и маскируется под своих? Мы только тогда сможем стать сильными и вести войну с кем-либо, когда расстреляем пол-России.
– Да она-то какая контра? Девка молодая совсем, сам посуди. У нее одно на уме – дите родить и вырастить.
– Это уж я не знаю, кто ее с пути сбил. Наверху лучше разбираются. Только это еще хуже, что она только жить начинает, а уже предателем оказалась. И тем опаснее она для нас.
– И кто же это тебе внушил такую чушь? Не сам ведь додумался поди, – сокрушенно спросила тетка.
Не заметив иронии, парень высокомерно и важно ответил:
– Это секретарь комсомола на политзанятиях нам так объяснял. – И отошел, не желая больше продолжать бессмысленный разговор.
– Вот так молодежь у нас готовят для бойни, – покачала головой тетка, – а меня Щекочихой звать.
– Почему Щекочиха? – слабо улыбнулась Ольга. Боль уже почти прошла, так, ныло еще, но это можно было и потерпеть.
– Фамилия у меня такая – Щекочихина, так и прозвали, – пояснила тетка. – Татьяна Щекочихина вообще-то…
– А я Ольга Акимова.
– А что ж ты так одета-то, Ольга Акимова? – спросила Татьяна, скептически разглядывая тонкую кофточку Ольги. На ней до сих пор была та самая одежда, в которой она уехала из деревни.
– Так у меня нет ничего больше. Я в тюрьму не планировала попадать, когда в дорогу собиралась, – горько усмехнулась девушка.
Вещей у Оли действительно больше не имелось – только маленькая котомка, которая прибыла с ней из деревни, – в ней расческа и несколько тряпок.
– Нас ведь в Норильск везут, – покачала головой Щекочиха, – слух такой прошел. А Норильск за Полярным кругом, на Крайнем Севере. Там такая холодрыга, ты даже не представляешь какая. Обычно заключенных отправляют туда только летом. Ведь туда иначе как теплоходом не добраться: нет ни железной дороги, ни обычной. Только пешком можно или на лыжах. А как нас доставят, я и понятия не имею.
Она покачала головой:
– Сейчас ведь много осужденных, видимо, им люди срочно нужны – там затевается что-то нешуточное. Пол-России арестовали и туда сгоняют – нужно же, чтобы кто-то работал. А что удобнее, чем дешевые руки зэка? Кого не расстреляли, того осудили на десять лет и отправили на работы… Так что подумай об одежде-то, если не хочешь раньше времени скопытиться. У тебя дите скоро будет, нельзя так. О себе-то одной можно и не хлопотать особо, хотя все равно жить охота, даже и там…
Оля только кивнула, соглашаясь.
– Зима там тянется больше девяти месяцев, – грустно улыбнулась во весь беззубый рот Щекочиха, – снег уже в сентябре выпасть может, а тает только в июне. Бывает, и в июле, и в августе, хотя долго не лежит. А еще там бывает полярная ночь. Она длится около полутора месяцев – в декабре и первой половине января. Так что будем добывать для родной страны цветные металлы в тяжелых для выживания условиях.
– Так это тундра, что ли? – спросил кто-то с верхней полки.
– Да нет. Там и леса есть, и реки. Деревья только пониже, чем у нас.
– А откуда вы это все знаете? – удивленно спросила Оля, завороженно слушавшая Щекочиху.
– Да так, люди рассказывали… – уклончиво ответила та. – Я пока в тюрьме сидела, много чего наслушалась…
– А вы тут за что?
– А, любопытная, – улыбнулась Щекочиха, – догадываешься небось, что я не политическая. История у меня, деточка, необычная. Я сирота, ни отца, ни матери нет, детдомовская. Никаких тайных родственников-дворян тоже. А меня прямо на улице арестовали. Вот как теперь бывает. Я разным в жизни занималась, последнее время шитьем подрабатывала – швея я. Подъехал «воронок», дверь открылась, назвали мое имя. Я подтвердила, что, да, мол, Щекочихина. Они меня тут же под руки, ловко так – чтобы я между ними оказалась, не дернешься никуда. Бросают в «воронок», везут в «серый дом» и отправляют в камеру. Говорят, что я контрреволюционерка… Но там я недолго просидела. Через несколько дней меня повели на суд… Судили без защиты и свидетелей. Вывели меня на заседание в наручниках. Рядом трое охранников, столько же у выхода. Как будто я опытная преступница и сбежать могу прямо из зала суда. Всю первую половину дня зачитывали дело. Я почти ничего не понимала из того, что читали. Только, помню, удивилась, откуда они столько на меня накопали… А после обеда огласили приговор.
Суд приговорил меня к высшей мере наказания за контрреволюционную деятельность. Судья замолчал, а я чуть сознание не потеряла. Все, конец, думаю… А потом и говорит, мол, на основании статей таких-то, наказание вам заменяют на пятнадцать лет лишения свободы с отбытием в специальных лагерях и последующим поражением в правах на десять лет. И еще мне незаконную частнопредпринимательскую деятельность приплели, мол, шила я на дому. Говорили, что я способна на террор и шпионаж. Вот так-то, деточка… Навроде того, что пусть посижу на всякий случай…
– Как же это получилось-то? – с недоумением спросила Ольга. – Вот так, прямо на улице схватили…
– Донес кто-то… Есть у меня подозрения, врать не буду – не уверена. Но рядом со мной на той же улице еще одна портниха жила. Так вот, шила я лучше – и аккуратнее, и под фигуру угадывала. Многие клиентки ко мне от нее переходили. Как только они про меня узнавали, сразу от нее уходили. Ей одни убытки от этого… Я этой портнихе давно говорила, мол, бросай это дело, занимайся другим. Да она, видать, иной выход нашла… Поцапались мы с ней как-то, угрожала она мне… Но я в расчет ее угрозы не приняла, собака лает, ветер носит… Видать, зря.
Глаза Щекочихи стали узкими и злыми. Ольга догадалась, как часто та вспоминает свою обидчицу. Было ясно, что она лелеет план мести, и, когда бы ее ни выпустили – через год, десять или двадцать лет, доносчице не поздоровится.
Ольгу вдруг словно бы что-то коснулось…
– Ничего, ее судьба накажет, – вдруг тихо произнесла девушка.
И, глядя в ее задумчивые глаза, Щекочиха слегка вздрогнула, потом тряхнула головой, словно отгоняя наваждение, хлопнула ладонью по колену и нарочито бодро сказала:
– Да что мы все о пустом… Нам с тобой надо что-то придумать. У меня две пачки махорки припрятано, тут это самая лучшая валюта. Попробуем раздобыть что-нибудь…
И, не слушая возражений Ольги, она подозвала одного из охранников и о чем-то, яростно жестикулируя, горячо зашепталась с ним через решетку.
Вечером ей принесли войлочное мужское пальто – местами сильно потертое и с проплешинами, но без дырок.
– Держи, – протянула его Ольге Щекочиха.
– Нет, вы что, – мотнула головой девушка, – я такой подарок не приму, даже не думайте.
– И без возражений, а то обижусь навсегда. – Щекочиха насильно сунула свернутое пальто ей в руки, – в тюрьме отказываться не принято. Считай, что это тебе на Новый год подарок.
А ведь верно, вспомнила Оля, скоро Новый год…
Каким он будет – этот 1941 год?..
Поезд шел несколько недель – не по прямой, а обходными путями. Собирали по дороге заключенных из разных тюрем. Ольга уже потеряла всякий счет времени и перестала отличать день от ночи – к тому же, несмотря на подаренное пальто, она начала жутко мерзнуть – почти все время ее била сильная дрожь. Да и беременность вдруг дала о себе знать: ее стало сильно тошнить. По утрам ее мучила рвота, она, жутко стесняясь и страдая, тем не менее не могла сдержать ее позывы… Спасало только то, что находилась она в полузабытьи – перед глазами вперемешку с северными пейзажами за окном мелькали знакомые родные поля и леса, лица тюремщиков вдруг сменяли улыбающиеся глаза Васятки или грустная улыбка мамы…
Наконец в конце декабря поезд прибыл в Лабытнанги, станцию неподалеку от Салехарда, – как потом выяснилось, ближайшего населенного пункта, где имелся аэродром. Здесь был пересыльный лагерь, откуда зэков распределяли по «точкам».
Оля со Щекочихой попали в первую группу, которую отправляли дальше. На объектах срочно требовались рабочие руки, поэтому заключенных отправляли на самолетах. Утром человек пятьдесят заключенных загнали в грузовики и повезли по ледовой дороге через Обь. После многодневного пути в тесных вагонах возможность размять затекшие тело и выбраться, наконец, из смердящей клетки казалась подарком судьбы. Но это ощущение тут же сменилось жестоким разочарованием. Было пронзительно холодно, дул пронизывающий ветер. Несмотря на приготовления и запасливость зэков, одежда большинства из них совершенно не годилась для такого климата, все дружно стучали зубами. В основной своей массе осужденные были родом из средней полосы, никогда не бывали в северных краях и не представляли, насколько тут суров климат. Казалось, что даже воздух здесь сделан изо льда.
В три маленьких АНТ-35, которые могли взять на борт только по восемь-десять человек, начали грузить заключенных. Все хотели попасть на первый рейс, а рейсов предвиделось несколько, и замерзать на пустынном аэродроме никому не хотелось. Давка образовалась такая, что в какой-то момент Оля подумала – уж не поубивают ли они все друг друга… Наконец первую группу, в которую попала и она вместе с Щекочихой, активнее всех работавшей локтями и кулаками, впустили в самолетик, больше похожий на картонную игрушку. Тот, угрожающе скрипя и кренясь, пробежал по обледеневшей полосе и взлетел над снежной равниной.
Через два часа прибыли в Дудинку – поселок и порт на Енисее. Это был последний пересадочный пункт перед Норильском. Заключенных выгрузили из самолетов и колонной повели на вокзал – крохотное деревянное зданьице. Отсюда шла узкоколейка на восток. У деревянного перрона стоял допотопный паровозик и несколько открытых платформ. Оля со Щекочихой удивленно переглянулись – заключенных было в несколько раз больше, чем могли вместить платформы… Людей грузили как мертвый неодушевленный багаж, доски или мешки – накидывали друг поверх друга. Оля была в первых рядах и чуть не оказалась придавленной. В последний момент Щекочиха схватила ее за локоть и вытянула наверх. Она почему-то прониклась непонятной симпатией к девушке и постоянно приглядывала за ней, как тигрица за своим детенышем.
В Норильск приехали засветло. Заключенных снова построили и повели в лагерь.
Ольга ожидала увидеть некое подобие маленького города или поселка, на худой конец – большую деревню. Каково же было ее удивление, когда она поняла, что Норильск, по сути, представлял собой две улицы с неровными рядами нескольких десятков покосившихся деревянных домов. Там, где потом вырастут городские кварталы, сейчас шло строительство. Кое-где попадались кирпичные двухэтажные здания. Улицы были завалены снегом, который расчищали бригады заключенных в черных бушлатах под надзором конвоиров. Кругом виднелись заборы из колючей проволоки и караульные вышки. Несколько раз им попались колонны арестантов в сопровождении вооруженных солдат и собак. Кто-то смотрел на новоприбывших с пониманием и сочувствием, но большинство с равнодушием скользили по ним взглядом.
«Тут у всех своих забот хватает…» – горестно подумала Оля.
Несмотря полуобморочное состояние от голода, холода и усталости, она все же с любопытством оглядывалась и вертела головой по сторонам, стараясь запомнить облик каждого дома – ведь тут ей суждено провести годы и годы…
– А где же город? – растерянно спросила, наконец, девушка.
– А город будем строить мы, – засмеялась Щекочиха.
Сколько еще лет Ольге предстояло дважды в день шагать по этим улицам… Каждое здание станет ей до боли, до омерзения знакомо. Но это все будет потом, а пока, проходя мимо, Ольга смотрела вокруг во все глаза.
Всеобщее внимание привлекло разве что массивное двухэтажное каменное строение на перепутье. Никто еще тогда не знал, что среди зэков оно имело прозвание «Хитрый дом». В нем размещались Управление внутренних дел и местная «тюрьма в тюрьме». Но каждый по каким-то особым отличительным признакам: мрачной архитектуре, решеткам на окнах и охране у входа безошибочно угадал режимное учреждение. Любому из них все это было горько знакомо и будило еще не ослабевшие болезненные воспоминания. По колонне чуть заметно пробежала волна беспокойства и беспокойного шепота.
Если этапная охрана испытывала безразличное презрение к своим временным подопечным, то лагерная к зэкам – отчетливую ненависть и омерзение.
Ответ на шепоток последовал мгновенно. Ольге еще много раз придется столкнуться с этим, но тут, видя это впервые, она удивилась такой неуместной жестокости… Как удар хлыста раздалось хлесткое «Стоять! Бежать! Сесть!..». И вся колонна, неуклюже переваливаясь и поддерживая самых слабых, падающих от усталости, начала последовательно выполнять эти бессмысленные издевательские приказы, опускаясь в снег и грязь.
Вскоре «порядок», по мнению конвоиров, был водворен, и зэков погнали дальше.
Наконец колонна подтянулась к баракам. Вокруг нее встали солдаты с винтовками наперевес. Вперед вышел начальник лагеря.
Цепко оглядывая своих новых подопечных, он выкрикнул зычным голосом:
– Заключенные, вы прибыли в Норильский исправительно-трудовой лагерь, специально созданный для разработки в этой местности полезных ископаемых и строительства Норильского медно-никелевого комбината. С этого момента вы полностью поступаете в мое распоряжение. Все вы отбываете наказание за особо тяжкие преступления. Теперь ваш труд послужит на благо родине.
Он начал зачитывать фамилии заключенных, и их по очереди уводили в барак. Внутри всем выдавали телогрейки с нашитыми на спине номерами. В этот момент человек исчезал как личность, оставался только набор цифр.
– Обувь будете делать себе сами, пока обходитесь той, что есть, – пояснили заключенным.
Ольгу и Щекочиху поселили в недавно отремонтированном бараке, оштукатуренном изнутри и побеленном. Он еще не успел высохнуть, сырость была такая, что туман стоял. Сразу же выдали постельное белье из грубой холщовой ткани и какие-то влажные тряпки. Ими они и набили свои матрасы.
Выяснилось, что барак топили раз в сутки. На каждую комнату выдавали по одной охапке дров. Если кто-то оставлял на ночь кружку с водой, то вода замерзала.
В тот же вечер Ольгин отряд повели на работу.
– Дел у нас много, каждая минутка на счету, – сказал начальник отряда.
Нужно было мешать раствор и таскать кирпичи.
Потом придет непрекращающаяся боль и ломота в спине и суставах, а пока Ольга всей душой наслаждалась, наполняя свежим воздухом легкие и ощущая приятную тяжесть в руках от физического напряжения. Ей, наконец, удалось отогнать мутный поток мыслей и образов недавнего прошлого и переместиться в настоящее. Видимо, для многих работа еще была в радость, поэтому весь отряд как заведенный забылся в труде.
Это потом труд станет для них, измученных недоеданием, долгими полярными ночами и не менее изнурительными, нескончаемыми полярными днями, тяжким, убивающим все человеческое в душе испытанием.
А пока они дышали и работали.
Ольга находилась в Норильлаге уже три месяца. Потихоньку она привыкала к новым порядкам и новой жизни – если к этому вообще можно было привыкнуть и это можно было назвать жизнью. В лагере действовал железный закон: шаг вправо, шаг влево и любое неподчинение начальству – расстрел. Приходилось беспрекословно выполнять даже самые абсурдные требования и приказы.
Расстрелять могли за оскорбление охранников-конвоиров и лагерных работников. При этом оскорблением считалось не только злобное ругательство, сказанное почти про себя в ответ на удар, но и покрытая голова – за десять метров перед надзирателем нужно было снимать шапку.
Могли расстрелять и за отказ выходить на работу. Как правило, это происходило с людьми, которые от слабости валились на землю и просто не могли идти. У уголовников же существовало множество лазеек, пользуясь которыми они могли вполне обоснованно отлынивать от трудовой повинности. А еще расстреливали за систематическое невыполнение нормы, квалифицируя это как злостный саботаж. А бывало, казнили и по прямым указаниям администрации целые категории заключенных, особенно тех, кто был обвинен в приверженности идеям Троцкого. Словом, каждый неверный шаг тут был чреват возмездием. Порой даже не расстреливали, а отправляли под конвоем изнеможенных узников «на сбор хвои» в лес. Уводили далеко, а потом конвой «исчезал», а просто-напросто уходил. У заключенных не было сил на обратную дорогу. Да они и сами не хотели возвращаться. Так и замерзали в лесу.
Никто не мог с уверенностью сказать, что завтра будет жив. Когда люди возвращались с работы, охрана сдавала их в бараки по головам. Бывало, нескольких человек недосчитывались – отстали или пытались где-нибудь спрятаться. Тогда всех остальных заставляли садиться на снег и ждать отсутствующих. Чаще всего эти незадачливые беглецы просто умирали от переохлаждения. Но если их находили, приговор был однозначным: звучал выстрел. И ничего нельзя было сделать, заступаться бесполезно – иначе следующим будешь ты. Это что касается лагерной охраны. Но и между зэками шла глухая, неутихающая война. Всегда был шанс напороться на нож уголовника, которому что-то приглянулось из твоего нехитрого имущества, а может, чем-то не понравилось твое поведение, слово или просто твой взгляд.
Каждый заключенный – всего лишь пешка, винтик в огромной махине, запущенной таинственной рукой. И никто ничего не мог противопоставить этому перемалывающему людей монстру – только подчиняться.
– Счастливая ты, у тебя ребенок будет, – с завистью глядя на округляющийся Ольгин живот и грустно вздыхая, иногда говорила Щекочиха, – все не одной тут жить.
– А у тебя нет детей? – спросила как-то Оля. Ей было странно, казалось, Щекочиха изведала все тайны женского бытия.
– Был сын, – поджав губы, отвечала та, – да помер в раннем детстве. А больше не удалось родить.
Женщин в лагере поджидало больше испытаний, чем мужчин. Наряду с изнуряющим трудом и нечеловеческими условиями жизни – голодом, побоями, грязью – они были вынуждены подвергаться постоянным домогательствам надзирателей, уголовников, лагерной обслуги. Отвергнуть притязания, не согласиться на обещанные льготы – означало чаще всего погибнуть. Но Ольге как-то удавалось ускользать от мужского внимания. Очевидно, огромный живот отпугивал. По существовавшей тогда инструкции разрешалось совместное размещение заключенных женщин и мужчин в общих зонах, но в отдельных бараках. Также было позволено селить заключенных на территории жилых зон в случаях, продиктованных интересами производства. Это позже, после того как количество беременных женщин в лагерях сильно возрастет, ограничения станут серьезнее.
Вместе со всеми Ольга долбила вечную мерзлоту, отвоевывая у суровой природы каждый метр пространства, продвигалась к чьей-то чужой, неведомой ей цели. Она таскала кирпичи, замешивала цемент, рыла котлованы, выкладывала фундамент под дома… Работать приходилось страшно много, это выматывало и истощало.
Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год каждый заключенный совершал одни и те же монотонные, изматывающие действия, выполнял одинаковые операции. Ни для женщин, ни для беременных исключений не делалось. Зима была самым суровым временем года. К тому же руководство комбината не успевало выполнить план и потому работников не жалело – нормы выработки повышались и повышались. За их невыполнение не щадили никого: сами начальники в одночасье могли превратиться в обычных заключенных. Особенно тяжелы были ночные смены в конце месяца. Примерно в три часа ночи люди начинали засыпать за работой и получали жестокие увечья: отрубали пальцы, падали с высоты, обжигались… Жизнь в Норильске была бы испытанием даже в теплом, хорошо обустроенном доме, не говоря уже о ледяных бараках, которые закрывались только на ночь. На улице почти все время было ниже минус тридцати, а еще ветер, снег…
И для женщин, и для мужчин смена была одинаковой – двенадцать часов. От зоны до работы нужно было еще идти: дорога в один конец занимала час. Заключенных водили строем автоматчики с собаками, требовали, чтобы все шли в ногу, при малейшей заминке били палками и издевались.
Кормили плохо: баланда с соевой мукой, гнилая капуста, овсянка, суп из конины… На работу, если удавалось, брали с собой кусочек рыбы и хлеба. По утрам умывались ледяной водой без мыла. Раз в десять дней водили в баню, где можно было постирать вещи.
Одежда у зэков была какой-то немыслимой – кому как повезет, Ольге после трех месяцев здешнего житья выдали, наконец, бушлат и ватные брюки. На ноги – грубые ботинки. Она была и этому рада, ведь многие ходили в «бурках», сшитых из рукавов изношенных телогреек, а кто-то был обут в самодельные башмаки. Умерших зэков хоронили на северном склоне горы Шмидтиха, в вечной мерзлоте. А ведь, по слухам, Норильлаг был не самым худшим из лагерей, густо разбросанных по окраинам страны. И в этом не было никакого гуманизма. Просто нужен был мощный горно-металлургический комбинат, поэтому старались не губить зря дармовую рабочую силу…
Ольга была очень слаба, поэтому бригадирша жалела ее, назначала на работу что полегче. Но самое тяжелое в тюремной жизни – не работа, не голод и холод, а тоска. Получать посылки и писать письма разрешали всего один раз в год. Ольге никто не писал – а может, письма к ней не пропускали. Точно она не знала, а узнать не было никакой возможности – нет и все. Так и шли дни, неотличимо один от другого…
И все же она старалась превозмогать себя – за невыполнение плана проштрафившихся отправляли в БУР – барак усиленного режима, ледяную камеру, в которой заключенные находились под замком, – по сути, внутреннюю тюрьму лагеря. Проштрафившиеся спали там вповалку на голом полу и получали по нескольку кусочков хлеба в сутки – и все.
Оля вытерла руки о какую-то задубелую тряпку. Позади очередная длинная изматывающая смена, во время которой человек превращается в бездушную машину. Она вышла на улицу. Куда ни кинешь взгляд – уже набившая оскомину унылая картина: столовая, бараки, клуб, медпункт. Сбоку бетонный карцер. На его зарешеченном окошке лежат клочки тряпок. Для кого оставлен этот знак? Кто сейчас тратит там время своей жизни?
Между бараками конвоиры вели троих пожилых мужчин. Те шли медленно, церемонно здоровались со встречными, даже поклонились Ольге. Казалось, они совершенно равнодушны к тому, что у них за спиной солдаты с оружием на изготовку.
И вдруг две простые женщины, которых эти мужчины тоже только что поприветствовали, хотя было видно, что они не знакомы, подошли к одному из них, самому пожилому и изможденному. Он шел в распахнутом на груди пальто. Женщины захлопотали вокруг него. Они плотно надели на его голову шапку и застегнули пальто. Одна из женщин сняла с себя шарф и обмотала его вокруг шеи мужчины.
Конвойный грубо рявкнул на них, и женщины, боязливо оглядываясь, отскочили в сторону.
– Кто это? – изумленно прошептала Оля.
– А это наши профессора, – неожиданно раздался за ее спиной бас Щекочихи, которая незаметно подошла сзади. – Пошли в барак, чего ты тут мерзнешь?
– Они из Академии наук, – рассказала Щекочиха в бараке, – фамилий их я не знаю, но точно, что это какие-то светила. Всегда так ходят, неужели раньше не видела? Занимаются тут с инженерами и проектировщиками…
После этого случая Ольга стала присматриваться к людям. И вскоре среди тупых морд охранников, наглых рож уголовников ей все чаще стали попадаться человеческие лица. Тысячи людей – интеллигентных, умных, честных, смелых, талантливых – жили и выживали здесь, как могли. И при этом умудрялись оставаться людьми. Да еще и работали – строили, долбили ледяную землю, добывали медь и никель, помогая тем самым государству.
Они умели защитить свое достоинство, постоять за себя, умели жить жизнью духа. Участвовали в спектаклях, пели песни, сочиняли, рисовали, как могли, вели между собой беседы, помогая друг другу. Они надеялись, что трудные времена минут, а значит, им нужно было выстоять, сохранить в себе человека.
Слышала Оля и историю о Сергее Федоровиче Кайдан-Дешкине, известном на всю страну композиторе, авторе многих популярных песен, прославлявших советский строй.
Сергей Федорович был скромным и добросердечным человеком, но тем не менее умел иногда прямо в глаза обидчикам резать правду-матку. Судя по всему, именно из-за этих его качеств он и оказался в лагере.
Он был талантливым композитором. А популярнейшая песня «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих…» и вовсе вознесла его на музыкальный олимп – она гремела по всей стране. Но это не уберегло его от тюрьмы.
В Норильлаге, куда он после долгих мытарств попал, композитор не сломался, не забросил свою профессию. Линовал на грубой бумаге нотный стан и сочинял музыку. Ему даже удалось организовать в Норильлаге свой знаменитый оркестр.
Лагерный оркестр в первую очередь обслуживал вольных. Главным образом самих энкавэдэшников. Играли и на похоронах, а также на разных торжественных мероприятиях: праздниках комбината, танцах, вечерах отдыха, театральных постановках. Музыканты давали концерты и для заключенных. Кайдан-Дешкин с энтузиазмом занимался своим любимым делом и был счастлив, насколько это было возможно в тех условиях.
Среди лагерного начальства попадались настоящие дуболомы. С одним таким «кумом» и имел несчастье поссориться Кайдан-Дешкин. Меры «воздействия» последовали сразу же…
Ночью в барак, где содержался Сергей Федорович, вошло несколько вооруженных людей. Один из них ткнул его прикладом. Композитора отвели в изолятор.
Догадавшись, что их руководителя, скорее всего, расстреляют, оркестранты отказались играть. И лагерное начальство отступило: через несколько часов Кайдан-Дешкин вернулся в барак. Увидев его, зэки ахнули – за это время он стал абсолютно седым.
Женщина всегда остается женщиной. И ей порой до крика, до битья головой об стенку хочется любви, нежности, тепла. И хочется иметь самое близкое и родное существо – ребенка. А там, за колючей проволокой, где, чтобы просто жить, нужно иметь мотивы посильнее, чем всего лишь природный инстинкт, материнство многим женщинам давало смысл существования.
Но за это желание, как и за многие прочие, в Норильлаге приходилось жестоко расплачиваться. Поначалу матерям даже помогали. Если рождался живой ребенок, мать получала для новорожденного несколько метров портяночной ткани. Маленькому существу, которое официально заключенным не было, назначался отдельный детский паек. Кормящие матери получали усиленное питание. Но от трудовой повинности женщин освобождали лишь непосредственно перед родами. Днем матерей с места работы под конвоем приводили к детям для кормления. Няньками были женщины, осужденные за бытовые преступления, у которых были свои дети.
В семь утра лагерных малышей будили – грубыми окриками. Плакать дети не умели – здесь, в лагере, они только издавали разные звуки – пыхтели, сопели, кряхтели. Те, кому по возрасту уже надлежало сидеть или ползать, беспомощно лежали на спине и издавали странное бульканье. Толкая их, раздавая затрещины, няньки купали малышей в ледяной воде, меняли простынки. Выживали дети в таких местах только чудом.
И все-таки рожали в лагере многие. Были и такие, которые уповали на то, что с детьми условия пребывания здесь им или изменят, или их вообще освободят. Надежда даже в таких местах все равно умирает последней…
Роды приближались. Ольга тяжелела, несмотря на скудное питание, даже округлилась и при своей худобе издали стала походить на шар.
– Да тебе в больничку надо, – сочувственно посмотрев на Ольгу, заявила как-то бригадирша, – вон вся зеленая, а тебе ведь еще рожать, силы нужны.
Ольга обессиленно кивнула, и, прислонившись к стене, тихо сползла вниз.
Ее доставили в лагерную больницу. Она мало что помнила и понимала. Видела свет больничных ламп, слышала негромкий мужской голос, утешавший ее:
– Ничего, поправишься, родишь… Все хорошо будет, – успокаивающе говорил он, и чья-то ладонь мягко ложилась на ее лоб…
Когда она открыла глаза в следующий раз, рядом с ней сидел и приветливо смотрел на нее человек средних лет – худощавый, со слегка взлохмаченной шевелюрой и легкой улыбкой на губах. Оля еще не успела как следует присмотреться к нему, но сразу же почувствовала – этот человек сыграет огромную роль в ее жизни. Она даже на мгновение
– Кто вы? – тоже улыбаясь, тихо спросила Ольга. После вонючих, ледяных лагерных бараков она вдруг оказалась в тепле, на чистых простынях. У нее было ощущение, что она попала в сказку.
– Меня зовут Серафим Иванович Волынский, – мужчина с удовольствием протянул ей сухую узкую ладонь, – вообще-то я профессор психиатрии… Но здесь, в лагерной больнице, занимаюсь всем понемногу. Так что долго «попрофессорствовать» мне не удалось. Вот, даже в акушера превратился. А у вас был просто обморок. Следите за здоровьем, берегите себя, а то всякое может случиться. Если честно, – помрачнел он, – у женщин тут часто случаются выкидыши от тяжелой работы на таких поздних сроках.
– А вы тоже заключенный? – удивилась Ольга.
– Да, – усмехнулся он добродушно, – психиатры, оказывается, тоже бывают врагами народа. Так что я, видишь ли, опасный человек… К тому же еще и хромой. А-а! – Он безнадежно махнул рукой и отвернулся.
Ольга лежала в тюремной больнице уже два дня и потихоньку начинала восстанавливать силы. За ней ухаживали медсестры из числа вольнонаемных – Катя и Люба. Особенное внимание Ольги привлекала последняя – молодая молчаливая женщина, с вечно замученным и обеспокоенным лицом. Конечно, жизнь и работа в лагере на Крайнем Севере не сахар, но тут было что-то еще… Как-то Люба зашла в очередной раз, вручила Ольге градусник и уже было собиралась выйти, но Ольга удержала ее за руку и тихо спросила:
– Любишь его? – и увидела, как напряглось лицо Любы, как напряженно замерла она.
– Кого? – тут же спохватилась она. – С чего ты взяла? Что за ерунда? Меряй температуру и спи.
– Ты меня не бойся, – ласково шепнула Оля. – Я никому не скажу. Я за вами давно наблюдаю, не шпионю, это случайно вышло.
Люба резко повернулась, наклонилась к Оле и, приблизив лицо почти вплотную, яростно зашептала, обдавая ее своим дыханием:
– Ты что, белены объелась? Если слухи будешь про меня распускать – убью. И если проболтаешься – убью. И тебя, и себя.
Она не на шутку испугалась, лицо ее побелело, в глазах зажглись лихорадочные огоньки. Она очень испугалась и говорила, не отдавая себе отчета в том, что говорит.
– Никто не узнает, – мягко отстранилась Ольга.
– Если узнают, нам конец. Смотри мне… – все еще волновалась Люба.
– А Серафима-то твоего скоро собираются переводить в другой лагерь, – помолчав, произнесла Ольга, – я хочу предупредить вас…
– С чего ты это взяла? – Люба побледнела. – Откуда ты про это-то знаешь? Он недавно разговаривал с начальником лагеря, тот доволен его работой. Да что ты выдумываешь! Ты врешь!
– Вы мне оба очень нравитесь, хорошие вы… Ты верь мне… Пойми, если его переведут, то не только ему и тебе, но и мне будет хуже. Я не вру. Не спрашивай меня, откуда я это знаю. Просто верь… Я хочу помочь вам… тем более что у тебя ребенок будет… Слушай меня и ничего не спрашивай. Просто сделай, как скажу… У начальника лагеря в Красноярске сильно болеет сын. Врачи ничего не могут сделать. Пусть Серафим Иванович добьется у него приема и скажет, какой отвар надо принимать сыну и сколько. Я тебе сейчас травы скажу, ты запомни, а лучше запиши… Только быстро надо все сделать, там случай серьезный… Мальчик вот-вот помереть может…
Люба растерянно посмотрела на нее, кивнула и послушно взяла бумагу и карандаш…
В этот же день Волынский добился, чтобы начальник принял его.
В начале апреля Ольга родила дочь.
– Мы запишем младенца мертвым, – украдкой шепнула ей Люба, зайдя в палату.
– Как это? – вскинулась Оля.
– А так. Сверху пришел приказ – забрать у тебя дите. Обычно их в детдом отдают, редко разрешают матерям оставить. Тебе, видишь, не разрешили.
Она нервно затеребила пояс своего халата.
– Да как же это… – обессиленно прохрипела Оля.
– Сейчас ведь особая инструкция действует. Раньше-то детей с матерями оставляли и на два года, и иногда даже на четыре. А теперь, как год исполнится, то сразу в детдом, и весь разговор. А тебе и года не дали. Видать, крепко насолила кому-то. Следят за тобой… Хотя оно, может, и к лучшему, а то недолго и с ума сойти. Детей отбирают, потому что, видите ли, производительность падает и дисциплина расшатывается. Оно и понятно, ведь мамки только о детях и думают. Плохо работают, отвлекаются… А если дите отправить подальше, то первое время, конечно, они на стены лезут… Некоторые и с собой покончить пытаются. Но зато потом работают исправнее, становятся послушнее – какая-то надежда-то все равно остается, мол, когда-нибудь выйдут и отыщут своего ребеночка.
– А как их отбирают? – убито спросила Оля.
– Да подло все делают, даже попрощаться не дают. Мамки ведь воют так, что кровь стынет в жилах, не хотят отдавать. Не в себе становятся. Бывало, на надзирателей бросались, на колючую проволоку… Кому это надо? Ну и проворачивают все по-тихому, чтобы никто нечего не узнал. Чаще всего ночью. Утром мамка проснется – а все уже сделано, дитя нет. В личном деле ставят отметку, но адреса детдома не указывают. Бейся ни бейся, а где твой ребенок – не узнаешь.
– Нет, – сквозь слезы завыла Ольга, – не могу, не отдам, себя убью… Пожалуйста…
– Ко мне тут сестра приехала из Кайеркана, это неподалеку от нас, отдадим девочку ей, – прошептала Люба, не обращая внимания на ее причитания, – запишем ее мертворожденной, а я вынесу девочку из лагеря. Как – это моя забота, придумаю.
– Тебя ведь за это могут расстрелять, – всхлипывая, возразила Оля.
– Ты нам помогла, и мы тебе поможем, – решительно продолжала Люба, – если бы не ты, Серафима бы обязательно перевели в дальний лагерь. Фима и так совсем нервный стал, даже руки на себя наложить хотел, не вынесу, мол, такой жизни, обмана да насилия. Нервный он, хоть и психиатр, а может, поэтому как раз и беспокойный такой… А уж там, в этом лагере, он уже к этому времени жив бы не был, – с ужасом сказала она. – Слушай, ведь мальчик-то в Красноярске выздоровел. И начальник помог нам – оставил Фиму здесь. Моя бы, говорит воля, я бы тебя хоть сейчас на волю отпустил… Вот так. Так что я должница твоя на всю жизнь. И Фима тоже… Он все время твердит об этом…
– Да ладно, – отмахнулась Оля, – а то, что вы надумали сделать – очень опасно… – вздохнула Оля, – пропадете, сгинете оба…
– Да ты что? – рассердилась Люба. – Ты хочешь, чтобы ее в детский дом отправили? Я не навязываюсь… Но времени у тебя думать – пара дней от силы.
– Как пара дней? – опешила Ольга. – Я думала, хоть немного дадут побыть с ней.
– Отец-то ее где? – спросила Люба.
– Далеко отец, – хмуро ответила Оля, – какая теперь разница, где он?
– Как девку-то назовешь? – помолчав, усмехнулась Люба.
По лицу Ольги пробежала тень. Она словно всмотрелась в ведомую ей одной даль. Тяжело вздохнула.
– Не знаю я, свидимся ли мы с ней еще когда-нибудь, не хочу об этом думать, что себя растравливать. А вот отец, может, ее найдет. Пусть будет Оля. Одну Олю он потерял, зато другая у него будет. – На ее лице мелькнула слабая тень вымученной улыбки.
– Ладно… Значит, Оля… В общем, дня через два и отправят. А тебя даже и не пустят к ней. Так хоть всяко под боком будет – рядом, у моей сестры Нади…
И, поглядев Оле в глаза, она быстро вышла.
Через три дня Серафим Иванович Волынский, оформил свидетельство о смерти новорожденной. Люба, рискуя жизнью, тайно вынесла завернутого в ее халат младенца за ворота лагеря в медицинской сумке.
На следующий день ее сестра уехала к себе домой.
– Слушай, я гляжу, как ты ловко управляешься с больными, – как-то сказал Волынский, заходя в палату к Ольге, приходящей в себя после родов, – все выздоравливают как заведенные, некого лечить.
– Ну, уж, вы скажете, – слабо улыбнулась девушка.
– Да-да, – энергично закивал врач, – говорят, мол, Акимова рукой поведет, слова какие-то чудные пошепчет, и зубная боль проходит, кашель исчезает… Хоть и самовнушение, а действует, – хохотнул он, – у тебя просто талант целителя, причем скорее по моей части.
– Да как же людям-то не помочь? Я стараюсь, сколько могу… Они ведь добро помнят.
Оля промолчала о том, как ее мучает тоска о дочке. Может, из-за этого так обострился ее дар. Вся ее нерастраченная любовь словно проявлялась в ее удивительных способностях.
– Давай мы тебя к нам оформим, а? – предложил он. – А то у нас одна санитарка уходит, ее место освобождается. Я похлопочу. Тут, конечно, не курорт, за больными выносить помои, и все такое… Но все же лучше, чем там, харчи погуще и режим посвободнее… И, скажу тебе по секрету, мне самому легче, когда ты рядом. Я такие вещи остро чувствую. Ты и мне выживать помогаешь… Ладно, добьюсь твоего оформления. Договорились?
И, прихрамывая, он зашагал по больничному коридору.
О войне в Лошаках, родной деревне Оли, как и селе, где жил Петя, да и во всей округе, узнали почти сразу же.
22 июня было воскресенье – сельчане спокойно занимались своими домашними делами, о худом никто и не думал. Погода была прекрасной – многие отправились или купаться на речку, или в лес за ягодами.
Поэтому, когда днем приехал запыхавшийся вестовой и выкрикнул услышанное в городе из репродукторов, это прозвучало громом с ясного неба. Страшное известие моментально облетело деревню – уже через час почти все знали: началась война.
В тот же день в областном центре были вскрыты конверты, где хранились мобилизационные планы, заранее заготовленные на случай войны. Заработали областной и несколько районных военкоматов.
Володя сразу же засобирался записываться добровольцем. А вот Василий, наоборот, воевать не хотел…
Оля, протиравшая в палате пол, вдруг швырнула тряпку в ведро и горько заплакала.
– Что случилось, милая? – забеспокоился один из пациентов-заключенных. На воле он был художником, а здесь подносил кирпичи каменщикам, неудачно оступился на обмерзших мостках, упал и сломал ногу.
Она вытерла слезы и спросила:
– Вам подать что-нибудь?
Художник помрачнел.
– Мне ничего не нужно, милая. Я мало что могу, но… Расскажи, почему ты плачешь, – смущенно попросил он, – может, я и не помогу, зато на сердце полегчает… Нельзя в себе горе носить, на то люди и существуют, чтобы с ними делиться.
И хотя Оля не была согласна с ним насчет цели существования людей, но все-таки вытерла руки и присела на край его кровати:
– Я чую близкую беду. Скоро погибнут мои родные, мать и братья, а я ничем не могу им помочь. Немцы совсем рядом с нашей деревней.
– Откуда ты это знаешь? – нахмурился он. Про начало войны в лагере уже слышали, но как обстоят дела на фронте, знали смутно.
– Я
– Так бывает, – прошептал он, – иногда мы предчувствуем беду, но ничего не можем сделать.
– У меня даже нет иконы, чтобы помолиться за них. Никогда не было, да и отобрали бы тут, – горестно пожаловалась девушка.
– Да, нехорошо, – покачал головой художник.
Дней через десять его выписали. Перед уходом он подошел к Ольге и украдкой протянул ей небольшую, нарисованную на простой дощечке икону Великомученицы Ольги.
– Это вы мне? Когда же вы успели? – изумилась Оля.
– Этот мой подарок – самое меньшее, что я могу сделать для тебя за твою доброту и ласку, – тихо ответил он.
Ольга благодарно кивнула и бережно прижала икону к груди.
Василий опрокинул стопку, выдохнул, закусил соленым огурцом и остановил тяжелый захмелевший взгляд на стоявшей прямо перед ним тарелке с похлебкой. Бутылка самогона была наполовину пуста. Анна сидела напротив и исподлобья смотрела на сына. Они были дома вдвоем – Володя ушел на станцию, там восстанавливали пути после бомбежки… По следнее время настроение Василия пугало ее, с ним было трудно.
Он знал, что матери не нравятся его мысли, что она боится его. В последнее время они постоянно скандалили, хотя она лишний раз старалась его не трогать.
Василий, насупившись, облокотился на стол и тупо уставился в тарелку. Анна молча встала и, с трудом переваливаясь с ноги на ногу, пошла на кухню.
– Не хочу я на войну, – вдруг тяжело сказал он ей в спину и грохнул кулаком по столу, – не хочу и не пойду. Я не боюсь, а просто не хочу за них жизнь свою положить…
Женщина вздрогнула и застыла на месте. Он много раз уже, выпив, начинал этот разговор, и ее сердце от ужаса и страха, что кто-нибудь подслушает и станет свидетелем этого разговора, всегда тревожно сжималось.
Она знала, что он постоянно об этом думает, мучается и страдает. Василий мрачнел и пил день ото дня все больше.
На войну идти он не хотел с самого первого дня. Через несколько дней после объявления мобилизации его вызывали в областной военкомат, где собирались по наряду на район военнообязанные. И хотя по годам он еще не попадал под призыв, но время было такое – гребли всех подряд. Перед поездкой он хмурился, ходил из угла в угол и ни с кем не разговаривал.
В военкомате ему предложили написать заявление о добровольном желании идти на фронт, на что он объявил, что, мол, мать у него старая, брат тоже через некоторое время уйдет в армию… И что сам он на войну идти не желает, а хочет остаться в деревне. Он знал, что это его от призыва не спасет – спустя трое суток после этого ему пришла повестка. Знающие люди говорили, что он еще легко отделался, за такое могли бы без разговоров упечь в штрафной батальон.
Анна опустила голову и подумала, как он изменился. Об этом она размышляла теперь почти все время. После исчезновения Ольги в сыне как будто что-то сломалось, он все больше и больше замыкался в себе. Василий сейчас очень напоминал ее покойного мужа Ивана. Но отличия все же были – сын был злее, агрессивнее и все время кого-то обвинял в своих неприятностях. Все отцовы черты отражались в нем как будто в кривом зеркале, обострялись и доходили до крайности.
Теперь ему часто хотелось поговорить, доказать свою правоту, и Анне помимо своей воли приходилось вести эти долгие, бесплодные разговоры, которые выматывали ее и без того слабое теперь уже здоровье.
– Да как же это так, Васятка? – наконец устало произнесла женщина. – Ведь не спрячешься же ты? Найдут – расстреляют…
– А вот ничего… Пусть найдут сначала. Я уйду в леса, а через них на Кавказ. Там много сопротивления большевикам в горах, – пробормотал он.
– Да что ж ты такое несешь, а? Где наслушался-то? – не выдержала Анна и, всплеснув руками, подскочила к сыну: – Да и кто тебя там примет? У них свои законы, ты чужой для них.
– Там тоже люди живут. Чего это они меня не примут?
– Так ведь и не дойдешь туда. По дороге поймают и расстреляют. А то и к немцам попадешь.
– Все лучше, чем так. Ты там не была, не знаешь…
– Вася, ты не знаешь, как сейчас строго все, – в который раз принялась увещевать его Анна. – Тут на посевные не хватало тракторов, лошадей, объявили мобилизацию трудовую. И у нас вон всех коров погнали на полевые работы – и колхозных, и личных. А Ширяева корову не хотела отдавать, думала спрятать. Так ее за уклонение на десять лет осудили. А что ты задумал – это ведь вообще дезертирство! Не придешь – заберут! – угрюмо сказала Анна.
– Угу, – подтвердил Василий, – еще как заберут, если без головы действовать. А вон в соседнем селе Серега Серов себе палец попытался косой отрубить, – зло засмеялся он, пожимая плечами, – так и толку что? Разоблачили с позором и под трибунал. А все потому, что дурак. Бездумно ничего нельзя делать.
– И что с ним будет? – со страхом спросила помертвевшая Анна.
– Расстрел, – пожал плечами Василий.
– Это что же творится-то? Я ведь Сережу с детства еще знала, когда он вот таким был. Слушай, Васятка, не делай ты этого, а? – Она в отчаянии схватила его за рукав и горячечно зашептала ему в ухо: – Не буди лиха, послужи, авось обойдется. Все время в деревне про расстрелы военной прокуратуры говорят – вроде специально как пугают, и все равно страшно… Что я без тебя буду делать, а? Дочери лишилась, еще и сына потеряю.
– А это раньше думать надо было, – вдруг заорал он ей в лицо, недобро глядя на мать и отрывая ее от себя. – Хочешь, чтобы меня там убили? Знаешь, сколько людей каждый день гибнет? Отрядами, полками… Дочь спровадила незнамо куда и меня сгноить хочешь? И этот сопляк Володька все на фронт рвется. Медом ему там намазали. Да знал бы он, что это такое! Дур-рак!
– Говорят, немцы близко, – с трудом сказала Анна, помолчав и подождав, пока сын успокоится. Он промолчал, снова тупо уставившись перед собой.
Анна вышла во двор, стала прибираться, но потом обессиленно опустила руки и заплакала. Этого она себе в последнее время не позволяла – сил не было, но сейчас что-то словно лопнуло внутри.
Почему так получается: вроде идешь правильной дорогой, но приходишь в итоге не туда? Сколько она в своей жизни понаделала ошибок. Прозрела, да, видать, поздно… Не такой она представляла свою жизнь. Вышло так, что дорога из легкой и прямой сначала превратилась в кривую тропинку. А потом начала петлять, а закончилась и вовсе тупиком у трясины. И перед Олюшкой она сильно виновата, прав Вася…
Вдалеке что-то тяжело грохнуло, воздух словно бы качнулся. Анна встревоженно замерла, подняв голову, потом испуганно глянула на небо.
Василий в белой нательной рубахе, чуть покачиваясь, стоял в дверях. Он держался за косяк и пустым взглядом, непонимающе смотрел на мать.
Анна побежала мимо него в хату. Низкий тяжелый гул быстро приближался. Она растерянно застыла, разглядывая весь их нехитрый скарб и словно раздумывая, что бы взять с собой. За несколько дней до этого самолеты бомбили станцию. Жители деревни вздохнули – кажется, пронесло… Но сейчас самолеты летели сюда, и она это знала точно. На миг она вспомнила дочь: наверно, вот так Оля видела будущее… Мысль мелькнула и пропала… Анна чувствовала, что этот гул грозит смертью, сейчас случится что-то страшное, надо спасать имущество, уходить из дома. Но поздно, поздно…
Взгляд ее остановился на фотографической карточке, стоявшей на комоде. Она так потемнела от времени, что на ней уже почти ничего не было видно. Но Анна безошибочно угадывала знакомые силуэты: вся семья Акимовых. Ольга с Васей, за ними Анна с Иваном, на руках у нее младенец Володя. Фотография была сделана после рождения младшего сына, когда семья воссоединилась после разрыва. Казалось, что впереди их ждет только счастье.
Пусть Василий где-нибудь укроется, как-то отстраненно подумала она, но тут же вспомнила про младшего сына и обрадовалась – хорошо, что Володенька ушел на станцию, и его не может настигнуть этот страшный гул.
Она уже почему-то совсем не боялась, прошел даже первый панический страх.
«Нужно взять эту карточку с собой…» – спокойно подумала она.
Раздался оглушительный взрыв – бомба упала совсем рядом. Дом вздрогнул и качнулся. Анна шагнула к комоду, но не успела – раздался еще один взрыв. Из окон вылетели стекла. Анна упала. Следующий взрыв раздался через несколько секунд, но она успела подняться и схватить фотографию. Зажав в руке снимок, она снова упала и слушала, как на дом надвигается давящий низкий рев. Взрыва она не услышала, почувствовала только, как на дом словно бы наступил огромный железный башмак, под тяжестью которого бревна затрещали как спички. Башмак продолжал давить, пока его раскаленная подошва не встала ей на грудь… И все померкло.
Василия убил осколок самой первой бомбы. Он даже ничего не успел понять и почувствовать, когда горячий зазубренный кусок металла хищно впился ему в голову. Война настигла его дома.
Горели дома, слышались отчаянные крики немногих уцелевших, черный дым низко тянулся вдоль улицы к реке. Но смерти было еще мало этого страшного урожая. Она словно бы специально пришла сюда, чтобы забрать с собой всю эту семью. Отбомбившийся летчик повернул к аэродрому, спеша догнать свое звено. Случайно пилот заметил фигурку человека на пустынном большаке. Легкое движение штурвала, и самолет вошел в стремительное пике. Фигура человека приблизилась. Теперь ее совсем легко было поймать в перекрестье прицела. Короткая пулеметная очередь, и человек, взмахнув руками, рухнул на дорогу, словно тряпичная кукла. Пилот довольно усмехнулся: что ж, недаром он считается признанным асом в их полку.
Володя лежал на обочине совсем один, глядя в небо, принесшее ему смерть, остекленевшими глазами. Он так и не узнал о гибели матери и брата. Так же, как они не узнали о его смерти.
И это было единственное милосердие, ниспосланное им свыше.
– Завтра на рассвете в атаку. – Слова командира прозвучали как приговор, сердце у Петра ухнуло и провалилось.
«Наверно, я самый обычный трус, раз так боюсь…» – угрюмо подумал он.
Мрачные мысли Петра не остались незамеченными.
– До этого-то у нас так, игрушки были, легкая прогулочка. Первый ближний бой – самый сложный. – Игорь, лейтенант родом откуда-то из-под Вологды, ободряюще похлопал друга по плечу. Сам он уже побывал в боях, многое повидал, притерпелся.
Он помолчал, вздохнул и продолжил:
– Каждый в ночь перед таким боем много чего нового про себя узнает. Все боятся. Не верь, если говорят, что не боятся, – врут. И ничего постыдного тут нет. Думаешь, если кто не боится, так он умный или храбрый? Он дурак просто. Только дураки не боятся. А ведь каждого дома ждут… Глупо рисковать жизнью бездумно… Это и есть, по-моему, главное преступление. У нас и так бойцов наперечет. Так что ты воюй, всего себя отдавай, но и не геройствуй без нужды. Вот так! – И он отошел, оставив Петю наедине со своими мыслями.
Тревожно вглядываясь в зарево заката, Петр мрачнел и хмурился. Первый бой… Было страшно, но страх не был самым сильным ощущением. Какой-то первобытный ужас поднимался из глубин подсознания. И если страх можно было обуздать усилием воли, то с этим темным, глубинным ужасом, проникавшим в каждую клеточку тела, он никак не мог совладать. И еще было неприятно, что со стороны заметно, как у него трясутся поджилки.
И все же он преодолеет себя. Он запретит себе думать о том, что он умрет. Лучше подумать о том, что сейчас где-то живет его Оля, которая мучается и страдает. И ждет его помощи.
Жизнь и смерть тут, на линии фронта, ходили рука об руку, смотрели в глаза друг другу. Петя чувствовал, что находится на тонкой грани, разделяющей два мира – привычный, обыденный и другой – темный, пугающий своей неизвестностью.
«Наверно, Оля умеет заглядывать в этот мир. Если бы она была рядом, она бы сказала, что меня ждет завтра… А может быть, она сейчас видит меня и
– Ты что-нибудь видишь? Что там? – что есть силы закричал Петя. Ему казалось, что его никто не слышит, но Игорь повернул голову. В глазах его плясали огоньки панического страха, но ответил он на удивление обычным голосом, как-то даже буднично:
– Ничего не вижу… Дым еще не рассеялся.
Петя кивнул и прислонился к стенке окопа, сжимая в руках винтовку. Шла артподготовка, позиции немцев обстреливала наша артиллерия. В ответ немецкие батареи злобно огрызались беспорядочным огнем. Ожидание атаки мучительно затягивалось. Петя изо всех сил старался обуздать дрожь. Но руки и, главное, грудь не слушались, ходили ходуном, это было самое ужасное. Ему было стыдно. Рядом с ним воевали и взрослые мужчины, и ребята младше его, и все как-то держались. Но сейчас на него, к счастью, никто не обращал внимания – не до того было. Хмурое, все в черных тучах, небо, казалось, издевалось над ними, швыряя в лица мелкий холодный дождь.
Раздался очередной близкий взрыв. Тряхнуло, в окоп посыпалась земля, клочья каких-то тряпок. Петр машинально отряхнулся и в ужасе увидел, что под ногами у него обрывки чьей-то окровавленной одежды. Кого-то убило прямо рядом с ним. Но тут же раздался второй взрыв, он инстинктивно пригнулся, забыв об этих окровавленных клочьях. Шквальная канонада накрыла их позиции и не давала ни думать, ни вспоминать, ни переживать…
Под этим смертельным грохотом, воем осколков, в едком запахе взрывчатки он больше ничего не чувствовал – только равнодушие, усталость и желание, чтобы все скорее кончилось. Вариант, что его убьют, уже не казался ужасным и невозможным, а даже вполне подходящим.
А потом все стихло.
– Курить будешь? – Игорь протягивал Пете папиросы.
Он взял неверной рукой одну и заметил:
– Говорят, в окопе можно и десять, и двадцать часов сидеть. Ведь и правда…
– Да тут-то чего… Относительно безопасно, не то что там… – Игорь кивнул в сторону немецких позиций.
– Скоро должны обед принести, – мечтательно вздохнул белобрысый солдат, привалившийся к брустверу неподалеку. И тут воздух внезапно разорвало пополам. Петя не понял, что произошло. Он растерянно повернулся к Игорю, но перед глазами все почернело и съежилось. Последнее, что он увидел, это кровь Игоря на своей гимнастерке. Сам Игорь лежал на дне траншеи с оторванной головой.
Всполох света разрезал темноту и тут же погас. Петя услышал над собой глухие голоса. Мужской – грубоватый и раздраженный и женский – заискивающий и извиняющийся.
– Срочно на операцию, срочно. Вы понимаете, чем мы рискуем? – требовал мужской голос.
– Так ведь, Борис Сергеевич, нет свободной операционной… – возражал женский.
– Найдите! Требуйте, угрожайте, просите! В конце концов, если нужно, я буду в коридоре оперировать. Он может умереть, не говоря уже о руке, тут шансов вообще мало. Почему так затянули?
– Из докторов только Михайлов дежурил. У него подряд четыре тяжелых операции прошло. И медикаменты только сейчас подвезли…
Сил открыть глаза не было, но этого совершенно и не хотелось. Чего там хорошего – боль, яркий свет, а тут спокойно и темно, как будто под толстым одеялом. Заснуть бы еще…
– Он у вас к утру помрет, сепсис начнется, нагноение. Что вы тянете? Быстро везите его в операционную…
Петя был бы рад проснуться и сесть через силу на кровати – объяснить, что не надо его никуда везти, ведь есть и другие раненые, которых ждут дома семьи, родные, а его никто не ждет и лучше ему сгинуть прямо тут. А напоследок выспаться сладко-сладко. А потом вспомнил – рука-то у него повреждена, как говорит этот доктор, не сможет он опереться и сесть.
Да и вообще, никакой возможности даже шевельнуться не было – только и оставалось лежать распластанным, обездвиженным крабом на простыне. Потом его насильно выдернули из сладкой дремоты, переложили на каталку и покатили куда-то. Здесь было холодно и горел яркий свет – он чувствовал это даже через закрытые веки. Было больно – кисть левой руки превратилась в какой-то шар из пламени. С каждой минутой шар этот становился все горячее, отнимая последние силы. Пете становилось все хуже и хуже, он даже застонал, хотя это приносило еще большие страдания.
Его стали обмывать холодной водой, но он не чувствовал, что она холодная. Хотелось заплакать, но у него ничего не получилось. А потом в руку воткнулась ледяная игла, и все померкло.
В лагере не то что игрушки – тряпки лишней нет. Но у Ольги ведь есть войлочное пальто, подаренное Щекочихой. Теперь оно уже все в дырах, износившееся до невозможности. Но если отрезать от него кусочек вот тут внизу, то будет почти незаметно. Из телогрейки можно надергать ваты… Еще есть подарок на день рождения – связанная соседками по бараку шерстяная кофта, – и нитки в дело пойдут… Из старого холщового мешка получится туловище… Еще есть пара пуговиц. Если постараться, из всего этого может получиться неплохая кукла. Да ей и такая годится…
Увидевшая Ольгу Щекочиха только ахнула: вся ее одежда была изрезана – в дырках и прорехах, из телогрейки торчала вата, а сама Ольга лихорадочно возилась на нарах с ворохом каких-то тряпок, что-то связывала, набивала, пришивала…
«В уме повредилась, что ли? Ну, все к тому шло… То в обморок падала, а теперь вон что удумала. Наверно, опять что-то почуяла… Опять привиделось ей…» – мелькнула у Щекочихи беспокойная мысль.
– Оль, а, Оль? – ласково позвала она, медленно подходя к Ольге со спины. – Ты чего это делаешь такое, а?
– Погоди, Татьяна, занята я… Управлюсь, потом поговорим, – сосредоточенно ответила Оля, не поднимая головы и не отрываясь от своего дела.
Щекочиха только мрачно наморщила лоб и пошла к своему месту, продолжая искоса наблюдать за этой полоумной. А Оля, по всей видимости, закончив работу, легко вскочила с нар и бросилась вон из барака.
В лагере все просматривается, укромного места не найдешь, да только Ольга знает такое. В больнице, в закутке, где хранились тряпки, ведра, швабры, можно было незаметно уединиться минут на пятнадцать-двадцать, никто и не заметит.
Петю уже положили на операционный стол. Врач, нахмурившись, склонился над ним, рядом стояли две медсестры. Хирург медлил, он не знал, получится ли у него сделать то, что он задумал…
А в это самое время в тысячах километрах от линии фронта Ольга осторожно вынула из-за пазухи куклу. Бережно, словно фарфоровую, погладила ее левую руку и зашептала что-то точно так же, как когда-то делала это над раненым лосенком, но не так, как тогда – неуверенно и будто бы сомневаясь, а яростно и неистово. Матери и братьям она помочь не успела, а вот Пете поможет, потому что вовремя
Врач, выглядевший сейчас как солдат на передовой, сосредоточенно оперировал, коротко отдавая приказы сестрам. Гремели, падая в таз, использованные инструменты, росла гора окровавленных тампонов. Он боролся за эту, в сущности, еще совсем молодую жизнь. Пот выступал у него на лбу, и медсестры тут же заботливо промокали лоб.
Через три часа хирург удовлетворенно крякнул и отошел от стола. Он вышел на крыльцо госпиталя и, присев на подгнившей ступеньке, жадно закурил. А в ледяных просторах северного края совершенно обессиленная и измочаленная Ольга, тоже по-своему боровшаяся за жизнь Пети, сползла без чувств по стене на пол.
– Ну, поздравляю, молодой человек!
Петя с трудом открыл глаза и через силу взглянул на высокого врача в белом халате, возвышавшегося над ним и радостно что-то говорившего. Смысл его слов доходил до него не сразу… Почему поздравляет? С чем? Что с ним происходило? Он ничего не помнит. Последнее – это то, что вроде он хотел поспать, а потом сознание будто выключили.
– Ты в курсе, что с тобой было? Тебя ранило в руку и сильно контузило, почти все время ты был без сознания. Рядом разорвался снаряд. И тебе повезло! Можно сказать, в рубашке родился и чудом выбрался с того света! Да, – врач несколько осекся, – я вынужден был отнять у тебя левую кисть – иначе ты мог умереть. На том этапе уже нужно было бороться за твою жизнь. Это было самое главное. Сам понимаешь… – он опустил глаза.
Петя подавленно молчал.
– Остальное в полном порядке. Я опасался, что дела будут гораздо хуже. А так температура почти спала, и вообще… Даже удивительно… Идешь на поправку. После операции три дня прошло, а картина положительная… Прямо чудо какое-то…
– А Игорь? – попытался спросить Петр, но из его груди вырвался только сдавленный хрип.
– Ты, голубчик, не торопись, не перенапрягайся, отдыхай, – забеспокоился врач.
И, глядя в непонимающие глаза ошарашенного Петра, доверительно добавил:
– Извини, солдат, меня раненые ждут…
Он ободряюще потрепал Петра по плечу и отошел.
Через полтора месяца Петр, слабый, но уже вполне пришедший в себя, надоедал врачам: требовал, чтобы его выписали и отправили на фронт.
– Я не для того тебя с того света вытаскивал, чтобы ты тут же снова на смерть пошел, – рассердился наконец Борис Сергеевич.
– А почему это я непременно помру? – возразил недовольный Петя.
– Ты меня извини, но у тебя руки нет. Держать оружие ты не сможешь, полноценного бойца из тебя уже не получится, а быть обузой для других ты и сам не захочешь. Ты теперь не боец, уж прости, а инвалид, придется привыкнуть к этой мысли. Мы тебя комиссуем, и поедешь в тыл, там тоже люди нужны.
– Но я не хочу в тыл! – закричал Петя. И в глазах его в этот момент было такое отчаяние, что Борис Сергеевич сокрушенно покачал головой и отошел, ничего не ответив.
Несмотря на все возражения и яростное сопротивление Пети, через две недели его комиссовали. Делать было нечего – он оформил все полагающиеся документы и прямо из госпиталя поехал домой.
Родная деревня его была полностью разрушена, так же как и деревня, где жила семья Акимовых. Эти места особенно сильно бомбили, и в округе трудно было найти целый дом. Сейчас бои уже откатились далеко от этих мест, но пока что все здесь лежало в руинах – некому было восстанавливать.
Те, кто сумел выжить в этой страшной бойне, возвращаться сюда не стремились – люди предпочитали селиться в соседних городах и селах. Да никого почти и не осталось – Петр был единственным уцелевшим со всей его улицы. Родители, тетя Арина погибли еще в начале бомбежек.
Помотавшись по округе, Петр решился уехать из родных краев, ничто его здесь больше не держало. Он поселился в брошенном доме у реки, за сотню километров от своего села. Работал объездчиком в местном лесхозе, объезжал на старенькой саврасой лошади лесные участки, следил, чтобы не было незаконных порубок.
Почти каждый день он писал письма, исправно ходил на почту – покупал конверты и марки, запечатывал и опускал конверты в почтовый ящик. И снова писал, и снова отправлял. Менялись только адреса учреждений – сами письма всегда были одного и того же содержания: «Я, такой-то и такой-то, ищу мою невесту, пропавшую осенью 1939 года в Москве. Она была осуждена и сейчас отбывает срок. Сообщите, в каком лагере содержится Акимова Ольга…»
Ни на одно письмо, которое он послал, ответа так и не пришло: война… Почта работала с перебоями, не говоря уже о том, что учреждения, в которые посылал запросы Петр – адресные бюро, управления лагерями, тюрьмы и суды, перешли на военный режим работы – и гражданскими вопросами не занимались. Многие тогда потеряли своих родных, люди пропадали бесследно – иные были эвакуированы, иные призваны на фронт, кто-то попал в плен, кто-то пропал без вести…
Но спустя время Петру улыбнулась удача – нашелся-таки человек, который захотел ему помочь. Однажды он получил письмо, испещренное почтовыми штемпелями и какими-то пометками, изрядно захватанное многими руками и потрепанное – видно, долго оно шло до адресата. Какой-то отзывчивый секретарь суда ответил ему, что, возможно, Ольгу отправили в Норильлаг…
Не мешкая, Петр собрал свои пожитки и тронулся в дорогу. Поначалу его не хотели отпускать, мужчины в хозяйстве были на счету. Но он упрямо стоял на своем, и как фронтовику и инвалиду ему пошли навстречу, подписали заявление.
Теперь он снова был исполнен любви и надежды, как и тогда, когда безрассудно, без всяких сомнений, отправился на поиски Оли в Москву. Он снова верил в удачу. Что ж, наверно, ему на роду написано всю жизнь искать свою Олю, гоняться за своим счастьем. А разве может человек жить без любви? Если может, то человек ли он? И к тому же Оля в беде, а если он будет где-то рядом, то вдруг и сможет как-то помочь ей. Она почувствует, что он близко, она же умеет это делать, и ей будет легче…
После нескольких изматывающих недель, проведенных в пути, он, наконец, добрался до Норильска. Остановился Петр в деревне неподалеку от города. Он рассказал, зачем приехал сюда, и сердобольные люди, сжалившись над солдатом-инвалидом, указали ему дом, где его могли принять и помочь.
– Иди к Наде, она примет. Она баба добрая…
– В лагерь вас не пустят, – сразу же предупредила хозяйка, – у меня там сестра вольнонаемной работает, а ее муж – заключенный. Они хоть еще видятся. А другим никаких свиданий не разрешают. Об этом даже не может быть и речи, так что не мучайтесь понапрасну. Обычно передают записки, ответы на которые, как правило, не доходят. Я попрошу Любу, может, что и получится, хотя трудно… А кто там у вас?
– Жена, – чуть помедлив, ответил Петр.
– Да вы расскажите, легче будет, – сочувственно предложила Надежда, выставляя на стол темную настойку на таежных травах.
И Петра, никогда не берущего в рот и грамма, вдруг как прорвало, мешая тягучую горькую жидкость со слезами, захлебываясь, он начал рассказывать женщине свою грустную историю.
И не сразу заметил, как она напряглась и побледнела.
– Какая фамилия вашей невесты? – как-то скованно спросила хозяйка спустя некоторое время.
– Акимова, – помолчав, выдавил Петр и опрокинул очередную стопку настойки. А когда поднял голову, то увидел – женщина стоит на пороге комнаты и держит в руках спящего ребенка.
– Что это? – не понял он.
– Это твоя дочь, – прошептала Надежда, протягивая ему завернутую в одеяло девочку, – ей в апреле год исполнится…
Природа в здешних краях не шутит, как говорится, зима – двенадцать месяцев в году. Но даже и на этом суровом фоне бывают особенно жестокие проявления стихии. Одно из таких – черная пурга.
Минус двадцать – двадцать пять считается обычным делом, привычная, даже не слишком низкая для этих мест температура. Но зэки мечтают о минус сорока – минус пятидесяти. Потому что это означает одно – не будет пурги. Ведь пурга пострашнее, чем самый лютый обжигающий мороз.
А в минус пятнадцать или двадцать почти гарантированно начинается пурга. И хорошо, если обычная – ветер метров тридцать в минуту. При такой еще можно жить, можно передвигаться. Хуже, если пурга черная. Ураганный ветер несет снег, видимость нулевая, нельзя никуда пройти – пропадешь в этом непроглядном месиве, дома заметает по самые крыши…
Черная пурга самое страшное словосочетание в Норильлаге. Когда его произносят, лица людей темнеют и мрачнеют. Многие из осужденных видели своих товарищей, замерзших в черную пургу, и хоронили их.
Когда метет черная пурга, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. По ветру идти еще можно, а против – бесполезно. Холод пронизывает все тело, особенно мерзнут глаза, хоть люди и стараются закрыть их повязками или шарфами. Но такая защита спасает слабо…
Самолет угрожающе накренился, его затрясло.
Первый пилот обернулся и уважительно обратился к человеку с неприметными чертами лица, меланхолично глядящему в мутный иллюминатор:
– Иван Иванович! Видите, что происходит? Порывы ветра доходят до тридцати метров в секунду, машину мотает, как воздушный шарик. Это очень опасно, надо садиться. Мы еще можем попробовать добраться до Красноярска.
«Погода ни к черту! А тут еще этот тип, приказы которого велено выполнять без обсуждения. Грохнемся, и костей не соберут…» – зло подумал он.
«Тип» плотнее запахнулся в свое черное пальто и вяло махнул рукой:
– Предпринимайте все меры предосторожности, непрерывно держите связь. Попробуем сесть в Норильске.
Он снова уставился в иллюминатор, словно надеялся что-то увидеть.
Через полчаса летчик с бледным лицом опять обеспокоенно обратился к пассажиру, на этот раз в голосе его слышались панические нотки:
– Иван Иванович, в Норильске черная пурга. То, чего я больше всего боялся. Это очень опасно!
Иван Иванович поморщился, зябко передернулся и, нехотя поднявшись, прошел в кабину пилотов. Зрелище было довольно жутким – в лобовое стекло он увидел, как на самолет надвигалась черная стена.
– Галечная пыль со снегом, ветер, видимости нет… – пояснил летчик, в нетерпении глядя на пассажира.
Но лицо человека в черном пальто оставалось бесстрастным, как будто он наблюдал за невинной детской игрой в пятнашки.
– Садимся в любом случае. Выбора нет. Мне нужно срочно в Норильск.
– Вы что – не видите? – закричал пошедший красными пятнами второй пилот. – Нужно снизиться и переждать. Вам все равно не добраться до города.
– Сколько до него от аэропорта?
– Несколько километров. Но в такую погоду за вами никто не сможет выслать ни машину, ни лошадей. Придется идти пешком. А это – верная смерть.
Человек в черном пальто отрешенно кивнул.
– Да вы не понимаете, что это! Это же черная пурга, это Заполярье, не игрушки! Тут замерзнуть – вопрос получаса. Вы просто не имели с этим дело! – возмутился первый пилот. – Вы рискуете и нашими жизнями.
– Сколько времени это может продолжаться?
– Бывает и по несколько дней, – сокрушенно пожал плечами летчик.
– Продолжайте полет!
– Мы не самоубийцы! И у нас семьи! – в отчаянии крикнул второй пилот.
– Выполняйте приказ. По прибытии я напишу на вас рапорт.
И он вышел в салон.
После нещадной болтанки, нескольких неудачных заходов летчики каким-то чудом все-таки ухитрились приземлиться на аэродром Норильска. Бледные пилоты отвалились на спинки кресел, с ненавистью глядя на своего пассажира. А он невозмутимо взял портфель и покинул салон, даже не посмотрев в сторону экипажа.
«Малодушные трусы, как только вернусь – напишу рапорт…» – угрюмо подумал он.
Но предупреждения пилотов не были пустой перестраховкой. В этом он смог убедиться, как только ступил на землю. Впрочем, земли под ногами было не видно – завихряющиеся снежные полосы, как змеи, ползли под ногами. Казалось, что он идет по их гибким упругим спинам. Ни в аэропорту, ни на дороге никого не было. Вдали слабо светились неяркие огни города. Он решительно направился туда.
Ветер тут же обжег лицо и уже не отпускал ни на секунду. Дороги видно не было, поэтому человек в черном пальто, которого пилоты называли Иван Иванович, пошел вперед по наитию. Начали замерзать глаза – странная, необычная боль, запомнившаяся ему на всю жизнь, становилась все сильнее. Хуже всего было то, что на пути мгновенно возникали сугробы, их словно бы носило из стороны в сторону. Снег был с тонкой корочкой наста, и он проваливался в него чуть ли не по пояс. Все труднее было вытаскивать ноги из этой снежной каши…
Он понял, что устает, тело сводило судорогой, дико хотелось присесть, а еще лучше – прилечь на мягкую снежную постель и отдохнуть, хоть чуть-чуть, всего лишь минут пять или десять. Тяжесть сковывала по рукам и ногам. Но он запретил себе останавливаться. Интуитивно он чувствовал, что если остановится, то эти сугробы будут последним, что он видит.
Тот, кого пилоты называли Иваном Ивановичем, считал себя относительно отважным и не ведающим сомнений человеком. Да и все, кто его знал, соглашались с этим. Но сейчас он едва ли не впервые в жизни пожалел о том, что не послушался совета летчиков, в сердце его начал закрадываться страх. Он понял, что заблудился.
«Глупо будет замерзнуть тут, – отстраненно подумал он, как будто наблюдая себя со стороны. – Моя главная ошибка в том, что я не перелезаю через сугробы, а обхожу их по твердому насту. Так я сбился с дороги. Главное, не поддаваться эмоциям, а спокойно оценить ситуацию…»
Он шел уже в никуда. Оставалось только надеяться на удачу. И эта надежда не подвела. Его спасла линия электропередачи. Каким-то чудом он натолкнулся прямо на нее. Так, передвигаясь от опоры к опоре, он добрался до лагеря.
В пургу Ольгу всегда томила неясная тревога, одолевали смутные ожидания. Прежние видения посещали ее в последнее время нечасто, видимо, от плохого самочувствия и ослабленного здоровья эти ее способности притупились. А в пургу возникали какие-то неясные намеки на видения, снились странные сны, после которых она испытывала непонятное томление. Все это только сбивало с толку. Голова становилась тяжелой, и она весь день была разбитой и усталой больше обычного. И в эту пургу что-то томило и беспокоило ее. Она чувствовала приближение каких-то перемен в своей судьбе, и это ее пугало.
Начальник лагеря – плотный, невысокий человек со слезящимися от вечного ветра красными глазами – хитро взглянул на Ивана Ивановича.
– А зачем она вам?
– Я тут не просто так, как вы думаете? Наверное, у меня есть основания для этой встречи, – сухо ответил человек в черном пальто, – будет лучше, если вы сэкономите нам обоим время и воздержитесь от вопросов.
– Ну, у меня времени много. А как вы добрались-то? – с любопытством спросил начальник. – Видать, дело и впрямь срочное. Чтобы в такую пургу…
– У меня секретный приказ товарища Сталина, – железным голосом, бесстрастно отчеканил Иван Иванович, холодно разглядывая начальника лагеря. И у того, опытного тертого человека, многое повидавшего на своем веку, вдруг почему-то ни с того ни с сего вдоль позвоночника заструился холодок, и он почувствовал себя неуютно в своем мягком кресле.
– А она кто? – Он еще по инерции продолжал спрашивать. Тем более что ему жутко хотелось знать, кого же он держал все это время под боком.
Иван Иванович вопросительно и недоуменно посмотрел на него, как будто тот начал вдруг лепетать что-то на чужом языке.
– Да-да, ее сейчас приведут, – торопливо закивал начальник лагеря и опустил глаза, кляня себя за неуместное любопытство.
Ольгу привели в комнату, где под потолком горела одинокая тусклая лампочка, а посередине стоял стол и два стула. На один из них она и присела. Спустя минуту сюда вошел человек в черном пальто, которое он не снял даже в помещении, и сел напротив нее.
Он вгляделся в ее лицо и тихо присвистнул.
Девушка по самую макушку была закутана в какое-то лохматое тряпье. Руки ее были красными, все в язвочках, волосы походили на паклю, кожа лица огрубела и шелушилась. Он догадался, что тут, на морозе, кожа мгновенно дубеет и превращается в шершавую болезненную маску.
Но выражение глаз этой женщины было каким-то особенно чистым и свободным, что совсем не вязалось с окружающей обстановкой.
Он некоторое время удивленно разглядывал ее и медлил, не начинал разговор. Потом закурил папиросу, сделал несколько глубоких затяжек и воткнул окурок в жестянку, которая была приспособлена вместо пепельницы.
– Вы Ольга Акимова?
Она слегка наклонила голову в знак согласия.
– Ну и как, Акимова, встала на путь трудового исправления? Искупаешь свою вину перед родиной? – слегка ерничая, спросил он, но, наткнувшись на ее прямой взгляд, умолк. Он любил смущать тех, с кем ему приходилось работать, но не привык испытывать такое на себе. Сейчас ему почему-то стало неудобно и жарко в этой холодной комнате без окон.
– Вину искупаю, – спокойно ответила Ольга, и ему послышалось что-то странное в этих словах.
Она кивнула и вопросительно посмотрела на гостя.
– Вы, наверное, меня о чем-то приехали спросить, так не тяните, спрашивайте, – ее голос звучал как звонкий колокольчик, прорывая тягучее пространство. Она сама в этот момент как будто изучала своего гостя, как ученый – новую разновидность жука, и, видимо, нисколько не боялась его.
– М-да, – он откашлялся. – Ты знаешь, что
– Он попал в плен к немцам, и вы это знаете. Зачем обманываете?
– Прости, не удержался, решил проверить, – лицо его было по-прежнему непроницаемо, но сердце застучало быстрее, – после того как Яков попал в плен, он о тебе вдруг вспомнил, о твоем предсказании. Велел немедленно разыскать тебя. Называл тебя «деревенской сумасшедшей», но, видать, решил вновь послушать тебя. Бывают же чудеса, да? Я чуть не погиб, пока сюда добирался. Так что сама посуди, сколько стоят твои слова. А теперь еще раз спрошу – что с Яковом?
– Его пытались заставить сотрудничать, угрожали, сулили большое богатство. Но у них ничего не вышло. – Ольга задумчиво теребила край платка, словно раздумывая, что говорить, а что нет. – Сталин не любит его, ведь так? Он ему как кость в горле…
Она смотрела куда-то внутрь себя и говорила ровным, монотонным голосом:
– Фашистам удалось записать его голос на пленку, они составили как бы его речь… С тех пор он с ними не разговаривает. В апреле его переведут куда-то в их центральную тюрьму. Но сотрудничать с ними он не будет. Им это надоест, и они его отправят куда-то. Он еще будет жив некоторое время. Что потом – не знаю, не
Она умолкла, выжидательно глядя на мужчину.
– Больше ничего рассказать не можешь?
– Про него не могу.
Иван Иванович забарабанил пальцами по столешнице.
– Чудно, я уже давно ничего не
– Что будет на фронтах? – прокашлялся Иван Иванович.
– Я в военном деле мало смыслю. Я скажу, что могу, а вы сами думайте.
Он кивнул.
– Сейчас все ужас как плохо. Немцы наступают. Мы потеряли много народу, но и немцы не получили того, что хотели. Вы это знаете. А вот еще чего будет… Москву они не займут. Будут два важных боя – под Сталинградом и под Курском. После них в войне произойдет перелом. Для этого нужно собрать все силы. Ох сколько людей погибнет…
Сказав это, она плотно сомкнула губы. Иван Иванович догадался, что больше ей сказать нечего, посмотрел на нее, встал со стула и тяжело пошел к двери.
Он чуть помедлил, держась за дверную ручку, потом нехотя оглянулся. Оля едва заметно улыбалась наполовину беззубым ртом. Он почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Не сказав больше ни слова, он вышел.
Зимой 1942 года, через некоторое время после беседы с человеком в черном пальто, пришла радостная весть: Ольгу переводили на поселение. Хоть и не свобода, но очень похоже на нее. Она решила, что власти сменили гнев на милость: может, наконец, помогла чем-то, заслужила себе поблажку.
Она знала, что в Норильск приехал Петр, работает в котельной, заботится о дочке и терпеливо ждет ее. Любе даже несколько раз удалось передать их записки, где слова любви и бессвязные сведения о себе мешали друг другу. И с Олей, и с Петей произошло столько всего, что хватило бы не на одну человеческую жизнь. И рассказать об этом на куцых клочках бумаги было невозможно. Они мучительно переживали свою разлуку и в то же время их пугала грядущая встреча. Казалось, что они не узнают друг друга, ведь они столько пережили, так сильно изменились.
В хмурый февральский день Ольга вышла за лагерные ворота. Она до самой последней минуты не верила, что ее выпустят. Пусть даже на поселение… Слишком часто жизнь обманывала ее даже самые робкие надежды, слишком несправедлива была к ней судьба. И глядя, как лагерный письмоводитель выписывает какие-то документы, заполняет строчки толстых канцелярских книг, невнимательно отвечая на его вопросы, она пребывала в состоянии отрешенного оцепенения. Вот сейчас эта канитель кончится, и она опять вернется в барак. Она словно оцепенела, сердце билось медленно и глухо.
Но неожиданно она оказалась перед дверями лагерной вахты, где еще раз подписала какие-то бумаги, выслушала очередные инструкции и наставления и… шагнула на волю.
Вот они такие родные серые глаза… Хочется утонуть в них, хочется, чтобы он никогда не выпускал ее из своих крепких объятий. Все ее страхи, что они стали чужими, улетучились, как дым. Разве есть у нее кто-нибудь роднее и дороже, чем этот сероглазый человек с печальным осунувшимся лицом, с пробивающейся на висках сединой? Это ее жизнь, ее судьба… И сердце проснулось, колотится, как тогда, на их свиданиях…
– Петенька… – шептала она и не находила больше слов. Даже на то, чтобы заплакать, не было сил.
Петя тоже замер, охваченный небывалым, огромным счастьем. Вот его Оленька, к которой он шел все это мучительно-долгое время, вот она, и все так же щемяще-нежно пахнут ее волосы. Он нашел ее… Все-таки есть справедливость! И счастье тоже есть!..
Здесь, у лагерных ворот, под ледяным северным ветром, на земле, охваченной войной, утонувшей в море людских страданий, в этот миг они были единственными счастливыми людьми.
Но на этом их счастье еще не кончилось. Они пошли на окраину города, в утонувший в снегу барак, где Оля увидела свою подросшую сероглазую дочку.
– Петенька… Оленька… – прошептала она, и наконец-то слезы хлынули из ее глаз, легкие слезы счастья.
…Шесть утра. За занавеской бьется о стекло муха, тихо жужжит, старается выбраться наружу. Непонятно, откуда она взялась здесь, в месте, где за сотни километров поблизости ничего нет, кроме снежной равнины, где температура уже месяц не повышается ни на градус и на термометре постоянно минус тридцать?
Ольга открывает глаза и приподнимает голову. Рядом лежит Петр. Между ними тихо сопит ее маленькая дочка Олюшка. Все сбылось, нашел дочку отец. Да и ее тоже нашел. Теперь у него две Оли! А завтра будет их с Петром свадьба. Это ведь и есть то самое счастье? Ради него стоило пройти через все страдания и лишения… Сколько за эти дни всего было – они словно прожили жизни друг друга, все дни, что провели в разлуке, да какие дни. Они с трудом вспоминали свое лето в деревне, горячие поцелуи и жаркие клятвы. Они ли это были? Чистые, наивные, мечтательные… И почему судьба так жестоко обошлась с ними? Ответа на этот вопрос они не находили. Не было на него ответа.
Вчера она получила «отпуск» на три дня – Серафим Иванович устроил так, что ей не надо было являться на смену в лагерную больничку. Они с Петром и Оленькой, закутанной в одеяло, гуляли по улицам. Вокруг сновали грузовые «черные воронки» – с фургонами, обтянутыми брезентом, и с лесенкой сбоку. Обычно в них перевозили заключенных, но часть их предназначалась и для городского населения, впрочем не очень отличавшегося от заключенных… На остановках толпа ждала этот странный транспорт. Люди набивались в машину до отказа и висели на поручнях. На поворотах пассажиры держались друг за дружку.
– А я чаще всего пешком хожу, а иногда подсаживаюсь в сани. Часто подвозят бесплатно, тут люди добрые, – объяснил Петр.
– И как ты тут без меня жил? – вздохнула Оля, хотя про жизнь Петра без нее все уже знала до мельчайших подробностей.
– Я знал, что рано или поздно тебя выпустят. Ждал… А к холоду я быстро привык, если потеплее одеться, то и не страшно. Пара пустяков… И дочка рядом – чего еще желать? – улыбнулся он.
– И за что тебе, Петечка, такие испытания? Чего ты только со мной связался? – горестно произнесла она.
– Я сам выбрал свою судьбу, и это мое решение. И я ни разу еще не пожалел, – искренне ответил он, – это тебе еще со мной – инвалидом – мучиться. Ты подумай, – подмигнул он ей.
– Я уже обо всем подумала, – прошептала Оля.
– Ну что, заживем теперь? Еще как все наладится-то, пара пустяков… – счастливо рассмеялся Петр. Ольга прильнула к нему и крепко-крепко обняла.
Оля покрутилась перед маленьким настольным зеркалом, пытаясь разглядеть себя со всех сторон. Уму непостижимо, как так получилось, – но здесь, на самом краю земли, ей справили свадебное платье. Это все Люба: взяла у кого-то швейную машинку, выпросила белой ткани, тесемок – и вот за три ночи сотворила самое настоящее волшебство. И она теперь настоящая невеста. Жалко, что Татьяна Щекочиха не увидит ее… Нет больше доброй и отзывчивой Щекочихи. На стройке помогала напарнице поднимать кирпичи на верхний этаж, оступилась и сорвалась с мостков прямо на торчащие прутья арматуры. Вот и отмучилась, бедная… Царствие ей небесное за ее доброту и заботу!..
Оля рассмотрела в зеркале свою землистую пергаментную кожу, морщины, потрескавшиеся руки, тусклые – а ведь были густыми и русыми! – волосы с проседью и нахмурилась. Она сняла платье, аккуратно повесила на вешалку, накинула затрапезный халатик и вышла в комнату, где что-то мастерил Петр.
– Я некрасивая, совсем старая, – горестно посетовала Ольга.
– Ты самая красивая из всех, и даже не представляешь – насколько, – возразил с улыбкой Петр, отложив инструменты. – Это я тебя не утешаю, это самая настоящая правда.
– Ой, обманываешь, – усмехнулась Ольга, – я выгляжу ужасно – на меня смотреть страшно.
– Ты ведь у меня перед глазами стоишь та, настоящая, а это только оболочка. Так уж сложилось, по какому-то дикому недоразумению, что она сейчас на тебе. Но под ней – прежняя ты. Вот отдохнешь, и все вернется, это пара пустяков…
Оля слабо улыбнулась:
– Я и внутри вся израненная, побитая. Не та, что прежде – беззаботная и легкая.
– Да и меня жизнь побила, – усмехнулся Петр, – а все же мы теперь самые с тобой счастливые.
И правда, когда Оля надела свой свадебный наряд, причесалась, она необыкновенно похорошела, стала походить на ту прежнюю девчонку, что бродила с Петром по мягким полевым дорогам их юности.
– Олюшка… – выдохнул Петр, глядя на нее повлажневшими глазами, – вот ты и вернулась…
И немногие гости, среди которых была Люба с Серафимом Волынским, тоже вышедшим на поселение, знакомые Петра и Оли, сестра Любы – Надя, «вторая мама», как называла ее Оля, первым делом ахали от удивления при виде невесты, а потом почему-то грустнели, вспоминая, через какой ад пришлось им всем пройти.
Но свадьба есть свадьба, выпили за здоровье молодых, покричали «горько!», вспомнили какие-то смешные истории, которые вопреки всему с ними случались, завели патефон, который принес Серафим Иванович, и стали танцевать…
Веселье было в самом разгаре, когда в дверь постучали. Стук этот раздался посреди всеобщего веселья, как гром среди ясного неба – наглый, резкий, громкий. Все недоуменно переглянулись и застыли. Они вдруг почувствовали, что пришел кто-то чужой и ничего хорошего этот приход не сулит.
И эти недобрые предчувствия оправдались…
На этот раз Оля ехала в Москву уже в самом обычном вагоне, но под строгой охраной – в соседних купе разместилось сразу восемь солдат. Они следили за каждым ее шагом, правда, предоставили возможность ехать в купе одной. Ольга подошла к двери и взглянула на себя в зеркало. На нее смотрела угрюмая, седая, испуганная старуха.
Ее привезли в уже до боли знакомом «черном воронке» в загородную резиденцию Сталина. Только теперь Ольга не рассматривала с любопытством тот кабинет, в котором была несколько лет назад. В нем, к слову сказать, мало что изменилось. Она просто устало села на стул и стала бездумно и равнодушно изучать узор ковра у своих ног. Не было ничего – ни боли, ни страха, ни ненависти. Только оглушающая пустота.
Сталин не заставил себя долго ждать – видимо, ему не терпелось поговорить с «деревенской сумасшедшей». Войдя в кабинет, он внимательно осмотрел Ольгу.
– Ты подурнела, – заметил великий вождь, глядя на нее, – плохо выглядишь, постарела.
Это было действительно так – женщина, которой исполнилось немногим более двадцати лет, сейчас казалась сорокалетней.
– Я и есть старая. И во мне главное не красота, никогда на это не зарилась. Вы меня сюда ведь не за красивые глаза вызвали, верно? – зло ответила Ольга.
– Осмелела, смотрю. Думаешь, терять больше нечего? Ошибаешься. Многие так думают, а потом раскаиваются, – усмехнулся он.
Он разговаривал с ней как со старой знакомой: чуть насмешливо, фамильярно и по-свойски. Как ни странно, такое обхождение ее не обижало – так было проще. На мгновение он показался ей таким же обыкновенным человеком, каким был когда-то – несчастным и очень одиноким, вынужденным никого не подпускать близко к себе и не доверять даже своим родным.
Ольга догадалась, как не хватает ему обычного человеческого общения – ведь рядом только подчиненные, ему нужно держать их на расстоянии. Только и может вот так свободно, по душам, поговорить с деревенской девкой, которую сам на долгие годы упек в неволю.
Сталин прошелся по кабинету и сел спиной к окну, в тень. Ольга больше не видела выражения его лица, но прекрасно представляла, гораздо лучше, чем могла бы увидеть глазами, что чувствует сейчас Сталин. Испуг, сомнение, слабость? Через несколько минут ему предстояло узнать важные вещи. Готов ли он к этому знанию?
Он набил трубку и закурил, казалось, не обращая на Ольгу ни малейшего внимания. Но она знала, что это не так: сегодня в этом кабинете она была главной, и, как бы он себя ни вел, женщина понимала, что слова ее будут весить больше, чем советы иных министров и генералов.
Он уже поверил ей. Он знает, что она не врет. Как это использовать сейчас, что сказать?
Она должна следить за тем, что говорит. Не самой себе, так кому-нибудь другому, а может, и многим людям она сейчас может или облегчить, или порушить жизнь. Ей надо быть очень внимательной. Это только кажется, что тиран и властитель судеб одной шестой части суши равнодушен к чужому мнению – он чутко, может, даже слишком чутко, прислушивается ко многим, кто рядом…
Беда только в том, что, когда она видит, она не принадлежит сама себе, через нее говорит неведомая необоримая воля, которой управлять невозможно. Она судорожно вздохнула и сосредоточилась.
– А как сложится судьба моего старшего сына, Якова? Он ведь попал в плен, ты знаешь. Ты так мне и предсказывала в прошлый раз… Он живой еще?
Ольга помедлила, потом, тщательно выбирая слова, ответила:
– Живой ваш сын. Этой весной появится возможность вызволить из плена Якова. Поменять его на немецкого генерала.
Сталин задумался, Ольга тоже замолчала. Не говорить же вождю все, что видит, – это известие будет слишком тяжелым для любого отца, даже для такого, как он. А видит она, что в апреле 1943 года Яков Джугашвили погибнет в плену. Не захочет, судя по всему, его всесильный, облеченный властью родитель обменять сына. Несоразмерными покажутся ему условия немцев, а может, и проще так будет – меньше ненужных разговоров и слухов. Видит Ольга, вот Яков незадолго до смерти ходит смурной и подавленный по лагерю. Душу его терзает чувство стыда перед отцом за то, что он остался жив и находится в плену. Наконец он решается… Во время прогулки он неожиданно бросается на ограждавшую лагерь колючую проволоку.
Часовой кричит, у него четкая инструкция на такой случай, но он медлит. Наконец он вскидывает автомат… По иронии судьбы, история пронесет имя того часового сквозь годы, и студенты исторических факультетов будут знать, как его звали. Этот поступок таким нелепым образом прославит его.
Ольга вздрогнула, потом дотронулась рукой до лба, словно прогоняя жуткую картину. Это не ускользнуло от внимания Сталина.
– Обманываешь?
– Я говорю, что
– А дочь?
– У вашей дочки Светланы будет нелегкая жизнь. Она несколько раз побывает замужем, родит детей. После вашей смерти она сбежит за границу, напишет свои воспоминания о вас, прославится. Там, за границей, она снова выйдет замуж и родит дочь. Потом она вновь вернется в Советский Союз, а потом уедет опять. Где только она не побывает: в разных странах, в монастыре и в доме престарелых… Умрет в Америке. Но жить будет долго, – добавила, помолчав, Ольга, словно в утешение.
– А сыну Василию придется еще тяжелее, – продолжила она, глядя, как Сталин тяжело опустил веки. – Сразу после… ну, как вы… умрете… его арестуют и отправят в тюрьму. Потом отпустят. Ему запретят жить в Москве и Грузии, носить вашу фамилию. Не пройдет и десяти лет после вашей смерти, и он помрет… Пить будет сильно…
– М-да… – Сталин нервно забарабанил пальцами по столу, – не балуешь ты меня, да и за что бы? Впрочем, удивляться этому было бы глупо. Как только меня не станет, они накинутся на детей как стервятники и разорвут их.
Оля не проронила ни слова. В такие минуты она не принадлежала сама себе. Ею словно водила какая-то чужая запредельная воля.
– Ну, что молчишь? Ждешь, что благодарить тебя буду?
– Не жду. Знаю я вашу благодарность-то, наелась ею в лагере досыта, – спокойно ответила Ольга.
– Ишь ты, смелая какая, – усмехнулся Сталин. – А если я тебя спрошу, что будет со мной дальше, не побоишься сказать?
– Я-то сказать не побоюсь, а вот вы – не побоитесь ли услышать?
Сталин помрачнел, пожевал губами.
– Говори… – наконец сказал он просто.
Лицо Ольги стало вновь замкнутым и отрешенным. Она помолчала и заговорила низким, словно бы не своим голосом.
– Вам осталось примерно десять лет жизни. Вы помрете весной, лежа без сознания в своей постели. Вокруг вашей смерти будет ходить много слухов. Не обойдется без предательства ваших ближайших соратников. После вас будет Хрущев. Он назовет время вашего правления культом личности. Он скажет, что ваш образ был окружен божественным сиянием, а это, мол, неправильно. Он будет утверждать, что вы создавали собственную биографию, искажали прошлое, называя себя великим вождем, блистательным полководцем, гениальным ученым…
Сталин изменился в лице:
– Я всегда редактирую только то, что касается фактов.
– Ну, «культ личности» все же будет связан с вашим именем…
– Но ведь меня любят простые люди.
– Их заставляют вас любить. Про вас пишут стихи, сочиняют песни, книги – вы выбрали верный путь, чтобы пробраться в их сердца… И еще – страх… Вас боятся…
– Я не хотел этих восхвалений, – желчно воскликнул Сталин. – Даже когда товарищи предлагают называть моим именем улицы, города, ордена, я отказываюсь. Я не хочу этого искусственного возвеличивания моей персоны.
– Зато вы не мешали этим восхвалениям… А к некоторым сами приложили руку, – вздохнула Ольга.
– Зато народ будет помнить меня, – самодовольно заметил Сталин.
– Это верно, вас будут помнить долго, но слава ваша будет плохой. Будет много тех, кто будет восхвалять вас долгие годы после вашей смерти, вспоминать ваше время с благодарностью, защищать ваше имя, устраивать шествия в вашу честь, – Ольга говорила механически, прислушиваясь к внутреннему голосу, слышному ей одной. – Но разве поймешь, что они на самом деле больше будут при этом вспоминать и любить – вас или свою молодость? Ведь они жили, мечтали, любили и страдали в это время… А вот в сознании многих людей вы останетесь тираном и кровопийцей. Хотя ваши заслуги признают, но сколько людей из-за вас безвинно пострадали и сгинули…
Ольга уже давно молчала, а Сталин сосредоточенно смотрел перед собой. Наконец, он очнулся, словно ото сна, и спокойным невозмутимым тоном спросил:
– А можно ли что-то изменить?
Оля печально покачала головой:
– Поздно. Уже нет. Я не вижу для вас другой судьбы… Все будет, как я
– На себя намекаешь? Мстишь?
– Как же я могу мстить? Я не влияю на жизнь, только говорю, что
Он кивнул.
– Это верно. Но разве отдельные пострадавшие могут затмить то, что я сделал для этой великой страны? Разве твое и их страдание не окупает благополучие миллионов?
– Да разве я одна такая-то? Искалеченных судеб и будут миллионы. Все еще впереди, – тихо возразила Ольга.
Больше Сталин не промолвил ни слова. Чуть поколебавшись, он нажал кнопку на столе. Тут же в дверях появился офицер, и женщину вывели из кабинета. Бросив прощальный взгляд на Сталина, Ольга заметила, что он сидит и смотрит в окно. Взгляд у него был как у семидесятилетнего старика.
Ольгу провели в небольшую комнату и оставили одну. Она чувствовала, что эта их встреча – последняя.
«А теперь готовься к тому, что тебя расстреляют, – пронеслось у нее в голове. – Нужно понимать – что говоришь и кому. Ведь он приговаривает к казни и за куда как меньшую вину… Он злопамятный и мстительный. Когда дело до этого доходит – остановиться не может…» И тут Ольга осознала, что не на шутку испугалась. Это и удивило, и расстроило ее. Раньше она приучала себя к безразличию, а сейчас опять пришел страх. Женщина действительно боялась. Боялась, вспоминая родной голос Петра, запах дочкиных волос… «Дура – и есть дура, чего разговорилась. Но ведь я не могу врать, когда
Время шло, минутная стрелка на огромных настенных часах неумолимо двигалась по кругу. Ольга понимала, что сейчас там, за толстыми стенами, решается ее судьба.
Наконец, когда напряжение стало уже звенящим, почти осязаемым, в комнату вошел подтянутый человек среднего роста в темном плаще. Они все – те, с кем ей приходилось иметь дело – были похожи словно близнецы, без выражения, без эмоций и мыслей на лицах – живые механизмы.
– Пройдемте, – сказал он бесцветным голосом.
– Куда меня опять? – без особой надежды на ответ устало спросила Ольга.
Но человек только поджал губы и покачал головой.
Она тяжело встала и отправилась за ним. На улице моросил дождь, но после норильских холодов эта погода казалась просто райской.
Ей казалось, что машина будто крадется малолюдными улочками, – хотя на самом деле водитель просто никуда не спешил.
Ольга обреченно молчала, спрашивать о чем-либо было бесполезно. Но когда они отъехали на приличное расстояние от резиденции вождя, она вдруг встрепенулась и яростно застучала в решетку, которая разделяла салон на две части, царапая руки и ломая ногти, срываясь на истерический крик:
– Я бы хотела попрощаться с семьей! Слышите! Куда вы меня везете? Остановите машину!
Но человек в плаще даже не шевельнулся, и спустя некоторое время Ольга так же неожиданно успокоилась и бессильно откинулась на сиденье. Сил после изнурительной беседы со Сталиным у нее не было. Столь глубокое погружение в будущее досталось ей совсем непросто, она за это время отдала немалую часть своей жизненной силы.
Через полчаса машина остановилась у обезличенного здания из серого кирпича с решетками на окнах, такого же, как многие другие, в которых ей уже довелось побывать. Ольга сразу поняла, что это и есть то место, куда ее везли.
Человек в плаще быстро выбрался из машины – все же дождь превратился в настоящий ливень, – мгновенно подскочил к задней дверце машины и распахнул ее, требовательно глядя на пассажирку. Ольга вышла из автомобиля и понуро последовала за ним, обреченно опустив голову. На стене здания ей удалось мельком разглядеть странную скромную табличку с загадочными буквами «Управление ГУ ВК».
Ее опять повели бесконечными разветвляющимися коридорами. Они словно были созданы для того, чтобы запутать человека. Хотя Ольга уже на третьем повороте сбилась и не смогла бы найти дорогу назад, даже если бы ее никто не удерживал. У нее забрали вещи, переодели в казенную одежду и поместили в отдельную палату. Она снова было хотела спросить, что с ней будет, но рядом уже никого не было – служащие быстро вышли. Когда дверь за ними закрылась и она услышала скрежет ключа в замке, то поняла, что Сталин отдал другое приказание – казнь откладывалась. «Неужели еще пригожусь? – усмехнулась она про себя. – И что делать? Благодарить его за эту временную передышку или ругать за тягостное ожидание?»
В комнате, в которой она оказалась, стояли только кровать и тумбочка. Стены были выкрашены серой краской, почти в тон ее одежде, которая, впрочем, была не самого мрачного оттенка. Ольга заглянула в тумбочку – пусто.
О принудительном характере пребывания в этом заведении напоминали разве что окна с решетками. А так его вполне можно было бы принять за больницу.
Ее палата находилась на девятом этаже – зорким взглядом зэчки она заметила, на какую кнопку лифта нажал сопровождающий. Внизу ничего не было видно – и из-за сплошной стены дождя, и из-за того, что, судя по всему, окна выходили во внутренний двор-колодец, забитый ржавыми железками и хламом.
«На тюрьму не похоже…» – подумала она, подошла к двери и постучала. Тут же появилась безмолвная нянечка.
– Можно в уборную?
Та кивнула и снова повела ее длинными коридорами, остановилась перед дверью без таблички и, впустив Олю, осталась снаружи.
Оля подошла к окну, выходившему на этот раз на улицу, и обмерла. Она ожидала, что окно будет замазано краской или закрыто фанерой, но ничего подобного – обычное прозрачное стекло. Внизу – живой вечерний город – она увидела множество огней и спешащих по своим делам пешеходов. Внезапно от этой мирной картины, от вида людей, живущих своей обычной жизнью, имеющих свой очаг и пусть призрачную и робкую, но все-таки ощутимую надежду на счастье, на женщину навалилась тоска. У нее вдруг перехватило дыхание – чего с ней не бывало много лет, и что-то странное, похожее на комок слез, подкатило к горлу, хотя она уже давным-давно разучилась плакать.
Делать было нечего: надо было ожидать разрешения своей судьбы, кляня предательскую надежду, которая нет-нет да и возникала в ее душе. Воспоминания о Пете, Олюшке причиняли почти физическую боль.
«С другой стороны, я больше не в лагере, – усмехнулась она, – я ведь так мечтала оказаться на «материке».
Ольга поняла, что больше всего на свете хочет снова оказаться там, за Полярным кругом, где сейчас ждали ее и мучились от неведения и разлуки самые близкие ей люди.
Она вернулась в палату, легла на кровать, закрыла глаза и стала слушать пустоту, звенящую в ушах. Напряжение, с которым ей далась беседа со Сталиным, не отпускало. Всю ночь Ольга не спала. Что с ней теперь будет? Наверно, скорый расстрел… Она с незнакомым ей раньше трепетом прислушивалась к шагам в коридоре, каждую минуту готовясь к тому, что в ее палате раздастся столь знакомое:
– На выход! Без вещей!
Но настало утро – она догадалась об этом по мрачным отсветам на стенах, а за ней не приходили.
«Все же пронесло – поняла она. – Надо готовиться к новым испытаниям… Значит, властитель решил, что она еще может понадобиться ему».
Ольга думала, что теперь вспомнить про нее могут очень нескоро, поместив в больницу на неопределенный срок. Заперли – и забыли, когда понадобится – вот она, под рукой. Это оказалось не так.
Тем же утром ее отвели в кабинет к добродушному толстяку, буквально излучавшему оптимизм и дружелюбие.
– Здравствуйте, – добродушно сказал он Ольге, – меня зовут Игорь Петрович. Я – ваш врач.
– Я разве больна? – удивилась Ольга вместо приветствия.
Он делано бодро рассмеялся ее словам, как удачной шутке, энергично потирая руки.
Ее смутил и испугал этот человек, обрадовавшийся ей как близкому родственнику, с которым не виделся долгие годы. Во время всего разговора он ни на минуту не прекращал движения, разгуливая по кабинету, постоянно что-то трогая и перекладывая с места на место и беспрестанно жизнерадостно улыбаясь. Лицо его напоминало маску, на которой по заказу хозяина возникали и исчезали нужные эмоции и чувства, меняющиеся чуть ли не с противоестественной скоростью.
– Ну, как вы не понимаете, – пояснил он, словно отвечая на ее немой вопрос, – мы будем вас изучать.
– Что означают эти буквы там, на вывеске? – почему-то спросила Ольга.
– Ничего особенного, – с готовностью объяснил врач, – мы секретное учреждение.
– А зачем я вам?
– Вы – моя работа, моя главная ценность. Вы будете часто слышать наименование «тринадцатый отдел». Наша деятельность строго засекречена, так что мы не сможем послать весточку вашим близким. Но им обязательно сообщат, что с вами все в порядке. Вам нужно запастись терпением и немного подождать. И главное – сотрудничать с нами, тогда все будет хорошо.
Она испугалась: раз он так подробно объясняет, значит, ее и не думают отпускать?
– Как хорошо, что вы наконец-то к нам попали, – продолжал щебетать он. – Ваши уникальные способности теперь, как алмаз, получат должную огранку.
– А когда я попаду к родным? – глухо спросила Ольга, разглядывая бумаги и карандаши, лежащие на его столе в идеальном порядке.
– К сожалению, не сразу, – поскучнел Игорь Петрович. – Нам нужно будет вас тщательно исследовать, собрать, так сказать, надлежащее количество материала. А когда мы сможем использовать его в уникальных научных разработках, возможно, мы совершим прорыв в этой области. Но нам нужно ваше содействие. Оно нам необходимо, сами понимаете, – он понизил голос, – время сложное, мы воюем, так сказать, на всех фронтах. Вы нам можете помочь именно так.
– А раньше, в Норильлаге, не помогала?
Он слегка покраснел:
– Я искренне удручен, что мы раньше не смогли оценить вашу значимость и полезность.
Ольга горько усмехнулась.
– В нашей клинике мы исследуем скрытые возможности человеческой психики. Это очень важное для нас направление. А вы – просто живой феномен, клад. Если вас отпустить, то вас могут похитить наши враги, или недобросовестные люди будут использовать вас в своих целях, как это было с Валентиной. Мы не можем этого допустить.
– С Валентиной? – встрепенулась Ольга.
– Мы наслышаны о ваших злоключениях, – печально кивнул доктор, – и сочувствуем вам. Но во всяком деле не бывает без ошибок, верно? – И он чуть ли не лукаво подмигнул ей: – Главное, что мы их осознали…
В жизни Оли настали странные времена. Поначалу она не понимала, что происходит. Через неделю после разговора с Игорем Петровичем ее поместили в камеру без окон, с мягкими стенами – палату для буйных.
– Зачем? Я же веду себя тихо, – поразилась Оля, но ей никто ничего толком не ответил. Медицинский персонал больницы с ней не разговаривал вовсе, только Игорь Петрович, – видимо, для чистоты исследования.
Перед этим ей сделали какой-то укол. Ольга, не ожидавшая ничего плохого, спокойно подставила руку. Правда, уже через час она вдруг обнаружила, что пол под ней мокрый – она почему-то описалась. Женщина начала колотить в дверь, но никто не подходил. А еще через час она почувствовала, что по венам ее бежит огонь, вся кожа горит. Она начала ногтями сдирать ее…
Это повторялось почти каждый день. Ей делали какие-то жгучие уколы, назначали разные процедуры, электрошоки, электроэнцефалограммы, рентгеноскопию мозга. Многие из этих процедур были очень болезненны.
– Что вы делаете, – плакала она и хваталась за врачей, когда дюжие санитары силком тащили ее на очередную процедуру, – зачем? Вы меня изучаете? Но почему так?
– Мы верим тебе и тому, что тебя посещают видения, – говорил Игорь Петрович. – Мы хотим сделать из тебя эффективного медиума. Сейчас ты видишь отрывочно и несистемно. Врачи же будут изучать эту твою способность и сделают ее прогнозируемой и управляемой. Это нужно советскому народу. Ты должна терпеть, твои страдания послужат миллионам жизней и безопасности нашей страны, в конце концов.
Иные из процедур и инъекций были просто жуткими по своим последствиям. Температура порой повышалась до сорока градусов. Во всем теле появлялась страшная боль и ломота. Ольга в буквальном смысле слова лезла от этого на стены.
– Мы вынуждены идти вслепую, пробовать самое разное, в надежде, что хоть что-нибудь сработает, – повторял Игорь Петрович, – что в результате шока организм на что-нибудь да отреагирует. Психиатрия – самая загадочная профессия, и мы тут все – творцы. Это не гвозди забивать или коров пасти, – самодовольно добавлял он.
Иногда к Ольге приезжали непонятные посетители и задавали вопросы государственного значения. Но она отвечала все хуже и хуже – ей трудно было концентрироваться, видения перестали быть яркими.
Как-то случайно она услышала разговор о ней двух людей в белых халатах. Один предложил поэкспериментировать на Ольге – посмотреть, как будут влиять на ее особенности различные препараты, чтобы вернуть дар и сделать его еще более сильным. После этого ее начали беспрестанно пичкать аминазином, галоперидолом и прочей отравой, от которой по лицу и телу пробегали судороги, язык не слушался и вываливался изо рта, а в голове звенела оглушающая пустота.
Но задумка врачей, очевидно, терпела неудачу – Ольга постепенно деградировала и слабела. От приема различных препаратов ее здоровье, как физическое, так и психическое, стремительно ухудшалось. Ее постоянно посещали видения – калейдоскоп ярких образов настоящего и будущего, но говорить или хотя бы писать о них она уже почти не могла. Из ее рта вместо осмысленной речи вырывались несвязные звуки и мычание. Женщина жестоко страдала, билась, как настоящая буйно помешанная, о войлочные стены.
А спустя немного времени Ольга и вовсе впала в апатию, перестала разговаривать и вообще хоть как-то реагировать на окружающее. Разум ее отключился.
В июле 1942 года, как и предсказывала Оля, началась знаменитая Сталинградская битва, послужившая началу коренного перелома в ходе войны.
Через год после этого произошло танковое сражение на Курской дуге, началось освобождение страны и победный марш советских войск по Европе.
В майский день, когда кончилась война, Оля лежала в забытьи на полу своей камеры для буйных, на губах у нее была засохшая пена. Она уже два года не приходила в себя.
Вскоре ее, как негодный для экспериментов материал, перевели в другую больницу.
Петру, конечно, никто не сказал, куда увезли Ольгу. Более того, намекнули, что больше он ее не увидит, и сейчас она дальше от него, чем когда бы то ни было.
На первых порах новое горе придавило его, буквально не давало дышать. Он как-то вспомнил их давний разговор с Олей, когда он заявил, что, если с ней что-то случится, он, как Ромео, тоже не будет жить… Подумаешь, пара пустяков…
Петр горько усмехнулся, как давно это было, совсем в другой жизни. В той жизни он, наверно, так бы и сделал. А в этой надо терпеть и жить. Глядя на маленькую Олю, он твердо понял, что должен жить ради ребенка, ведь в этой крошке частичка его любимой Ольги. Надо вырастить ее… Надо набраться терпения и опять, и опять надеяться и ждать…
Собрав нехитрые пожитки и взяв дочку, он уехал на Дальний Восток. Это самый настоящий край земли. Петр надеялся, что хоть там он как-то сможет избавиться от давящей тени прошлого, да и про него забудут. А то ведь, не ровен час, – загребут в лагеря, даром что фронтовик, инвалид и единственный кормилец ребенка. Времена сейчас такие, что никого не жалеют. Совсем озверели люди…
А рабочие руки всегда нужны, и хоть у него и нет кисти – но зато есть сила и старание, есть то, ради чего надо жить.
Они поселились под Хабаровском, в селе Петровское. Хоть война и не коснулась этой деревни – все же она была расположена далеко от линии боевых действий, но многие мужики из нее ушли на фронт, да так и не вернулись. Поэтому сильного пола не хватало – в основном женщины, дети малые, старики да больные. И дел, соответственно, непочатый край – начать и кончить, как говорится.
А Петр и сам был рад работать как запойный и не думать ни о чем. Когда делом занят, то некогда думать-горевать.
Вскоре правление колхоза выделило ему дом на отшибе, пустовавший уже лет десять. Всех его бывших обитателей разбросало по миру, кто переехал, кто на войну ушел, да не вернулся, а кто и помер.
Когда Оле исполнилось семь лет, Петр устроил ее в местную школу. На вопрос о матери девочки он сказал, что она погибла во время бомбежки, а документы утеряны, и восстановить их нет никакой возможности: деревни и ее жителей больше не существует. Хорошо хоть, дочка чудом уцелела – была у родственников в дальней деревне. Такими историями в то время трудно было удивить кого-либо. Петру посочувствовали и больше с расспросами не приставали. А Оле, когда она подросла, Петр сказал, что мама жива. Просто война их разбросала. Но рано или поздно, они найдут друг друга. У девочки счастливо вспыхнули глаза.
– Я ее помню, – прошептала она, а Петя грустно усмехнулся про себя, вряд ли девочка могла помнить мать, слишком мала была. Но, видно, необоримое желание материнской ласки заставляло ее видеть, хоть и смутно, облик мамы.
Лишний раз отца она не спрашивала, но в душе истово ждала маму.
Кольцо Петр носил на правой руке – как женатый. Многие женщины в селе, оставшиеся без мужей, мечтали видеть его своим мужем – пусть и без руки, зато мужик хоть куда. Но он и не смотрел ни на кого, вежливо здоровался – и только. Про него шептались: «Живет один мужик, бобылем, нехорошо. Жена женой, да где она? Все ж таки хоть бы бабу завел…»
Но Петр не обращал внимания на такие разговоры и еще усерднее работал, загонял себя, чтобы сил на воспоминания и сомнения не оставалось. Спина болела – не разгибал ее от зари до заката, пахал, сеял, строгал.
Из-за такого рвения его бригада числилась в хозяйстве лучшей.
Спустя пару лет начальство, видя, как он легко и с охотой работает, водку не пьет и не балуется, да и сам не разгильдяй, решило сделать его бригадиром. А через пять лет ему предложили стать председателем колхоза. Петр, после некоторых колебаний, согласился.
Лариса, пригожая волоокая вдова, давно зазывно поглядывала на него. Да и он начал заходить к ней в гости – чаю попить да поговорить о житье-бытье. Душа его начинала оттаивать, в ней бродили какие-то смутные надежды на новую жизнь. Но вскоре все это прекратилось, он как-то разом очнулся…
– Здравствуй, Олюшка. – Петр вошел в хату и раскрыл объятия, чтобы подхватить дочурку на руки, как он обычно делал, но она не подошла, а продолжала сидеть, забившись в угол.
– Ты чего это? Аль обидел кто? – прямо спросил Петр. Он шагнул к ней и глянул через ее плечо.
Она рисовала – на картинке были изображены мужчина, женщина и ребенок – все трое стояли, взявшись за руки. У их ног сидела маленькая собачка.
– А это кто? – ткнул он пальцем в пса.
– Ты к Лариске ходил? – чужим голосом спросила Оля, не ответив на его вопрос.
– Ты кого это Лариской называешь? – вскинулся он на дочь. – Она тебе не подружка.
– Значит, верно, – вздохнула девочка.
– Нет, Оля, – тяжело вздохнул и Петр, – не к Лариске. Задержался после работы – Кузьмичу помогал лодку смолить. Ты пойми, не нужен мне никто. И соврал бы тебе, что, мол, не одиноко мне. Но и грустно, и одиноко, иногда хоть волком вой. Но не могу я, не лежит у меня к женщинам в селе душа. Хорошие они, работящие, замечательные, но не мои. Я свое сердце уже однажды отдал, и больше никому оно принадлежать не может. Или с ней, или ни с кем. Так и знай, и не сомневайся больше. Просто мама сейчас не может приехать к нам. Я тебе говорил, что судьба нас разлучила. Но она найдет нас. Она все
Дочь мечтательно улыбнулась, а потом сказала:
– А к этой… ты больше не ходи. Мама вернется, ты верь. – Она нахмурилась, и ее отрешенное в этот миг лицо вдруг напомнило Петру лицо жены, когда она начинала
– Не буду, золотая, ты права, она обязательно вернется. – Он взял себя в руки и погладил Ольгу по голове. А потом неожиданно предложил: – А давай мы заведем собаку? Пускай живет, дом охраняет. Мы ее всему обучим. Это – пара пустяков…
– А я сама, сама буду за ней ухаживать, кормить и обучать! – в восторге закричала Оля.
В следующие выходные они отправились на рынок в соседний городок и купили лопоухого щенка, похожего на того, что нарисовала Оля.
Мужчина поставил старый истрепанный чемодан на землю и осмотрелся. Судя по описанию, больница находилась прямо напротив остановки, но его никто не встречал, как было обещано. Он немного подождал, потом легко подхватил свой нехитрый багаж и, ежась, словно от холода, хотя на улице было еще довольно тепло, прихрамывая, двинулся туда, где смутно желтело, скрытое за высокими деревьями, большое здание.
– А вот и вы! Серафим Иванович, если я не ошибаюсь? – лучезарно улыбаясь, засеменил ему навстречу юркий человечек, стоявший у входа и разговаривавший с другим – толстым и грузным.
«Он же меня ясно видел, но предпочитал не двигаться, пока я не подойду…» – механически отметил тот, кого назвали Серафимом Ивановичем.
Позже его уже не будет удивлять эта неспешность и некоторая философская невозмутимость здешнего больничного уклада. Весь распорядок дня, проведение больничных мероприятий, да и дух самого лечения располагал к этому. Выяснилось, что юркого человечка звали Тихон Алексеевич, он оказался заместителем главврача, то есть – прибывшего сюда Серафима Ивановича Волынского. Грузный флегматичный мужчина был больничным завхозом.
– Вы будете осматривать больницу? – заместитель неловко переминался с ноги на ногу. Прямо за ним стоял, не шевелясь, завхоз с какими-то сонными глазами – будто он только что проснулся и все еще очень хочет спать. Выражение лица у него было крайне безразличное, так что у нового главврача даже закрались сомнения – так ли ему на самом деле все равно, каким будет его будущий начальник? И решил – все равно; видимо, раз и навсегда заведенный порядок его жизни от этого не претерпит никаких изменений.
– А вас когда освободили-то? Недавно? – не удержался заместитель, заглядывая в глаза Серафиму Ивановичу.
– Недавно, – усмехнулся он, – освободили, выдали справку. Назначили главврачом вашей больницы, и я сразу отправился сюда. Даже к родным не заезжал.
– Ага, – растерянно кивнул заместитель, вдруг смутившись своего вопроса, – ну ничего, квартира у вас хорошая, не беспокойтесь. Городок наш тихий, спокойный, война его обошла, вам должно понравиться. Ну что, пойдемте, что ли?
Главврач кивнул, и все втроем они отправились обозревать хозяйство, которое переходило теперь под его начало.
Они шли длинными просторными коридорами, которые, несмотря на атмосферу самого места, не были особо мрачными. Тихон Алексеевич открывал двери палат. Больные вскидывались, как птицы на ветке, испуганно и виновато смотрели на вошедших.
– Наш новый главврач, профессор Серафим Иванович Волынский, – скороговоркой выпевал Тихон Алексеевич и захлопывал дверь.
– Среди больных особо буйных нет, все тихие, – объяснял он.
– Ну, а буйных вы небось по старинке успокаиваете? – прищурился Волынский.
– Ну да, а как же? – настороженно ответил Тихон Алексеевич.
– Нейролептики колете?
– Ну, как сказать… бывает, – замялся заместитель. – Сами понимаете, нам проблемы не нужны. У нас ведь и политические лежат, – понизил он голос до доверительных интонаций, – ну ведь вы и сами… того, ну, в курсе…
– Наслышан, – сдержанно ответил Волынский.
– А вот и ваш личный кабинет. – Тихон Алексеевич, желая побыстрее сменить скользкую тему, распахнул очередную дверь.
На удивление кабинет оказался уютным – шкаф дубового дерева, шторы на окнах, какие-то картинки на стенах и цветы в горшках на подоконнике.
Главврач присвистнул:
– Прямо хоромы.
Тихон Алексеевич довольно улыбнулся.
– Пожалуйста, располагайтесь, обживайтесь, – сказал он.
– Спасибо, – кивнул новый хозяин кабинета.
– Если что понадобится, я тут рядом, в кабинете напротив. Завтра придет секретарша, она чуть приболела, познакомитесь. Желаю удачи, – заместитель изобразил задушевную гримасу и направился к двери. За ним тенью проследовал завхоз.
– Тихон Алексеевич, – окликнул его на пороге главврач, – мне хотелось бы побыстрее ознакомиться с историями болезней особо сложных пациентов. Хочется взяться за работу, знаете ли…
Тихон Алексеевич кивнул, дверь, наконец, закрылась, и Волынский погрузился в свои мысли, словно забыв, где он находится. Перед его внутренним взором опять замелькали картины его лагерной жизни, занесенные снегом бараки, страдания, которые, казалось, не под силу вытерпеть живому существу и при этом не сойти с ума. Да, забыть все это невозможно. Наверно, только на войне было тяжелее и страшнее. Но на войну он как враг народа, к тому же еще и инвалид, не попал. Зато теперь, после того как война закончилась, его освободили и даже предложили неплохое место. И кажется, он догадывается почему…
«Ладно, все позади, – думал он, – вот так говоришь себе и не веришь. Не отпускает неволя, согнутая спина помнит плеть… Как ни крути, это отпечаток на всю жизнь, и с этим надо как-то жить…»
Он встал, прошелся по кабинету, словно пробуя его на ощупь. Мельком поймал в зеркале свое отражение и ужаснулся – взгляд все такой же усталый и затравленный. Взгляд зэка.
Если посудить, ему еще повезло – будет сидеть в кресле и решать, кому дать двойную порцию каши, а кому аминазина. Умеют власть предержащие жестко шутить. Негодный винтик они исправили – почистили, протерли и, вместо того, чтобы выкидывать на помойку, ловко приспособили для нового дела. Выпустили из лагеря да сразу же назначили главврачом какой-то непростой больницы. Теперь он как винтик – прикормленный и обласканный, даже послушнее обычного.
Серафим Иванович сел за стол, рассеянно перебрал остро отточенные карандаши в стакане, снова встал и подошел к окну и охнул. Было от чего охнуть и замереть в восхищении – перед ним предстала картина классической пушкинской осени во всем ее великолепии с золотыми и красными листьями на деревьях и на дорожках и особым запахом – больница была расположена на краю города, почти в лесу.
«А может, тут нам будет хорошо, – неожиданно подумал он, – и Любе, и Машеньке. Надо постараться все забыть, вытянуть себя самого из прошлого за волосы. А работа поспособствует этому…»
Кто-то медленно проковылял по парковой аллее, усыпанной разноцветным ковром листьев – сутулый, в грязно-голубом халате, понурившись и не оглядываясь по сторонам.
«Тут даже скамеек нет… Как же больные гуляют? Надо этим заняться…» – он усмехнулся, вот уже в нем проснулся хозяин. Но тревога не отпускала.
«Может быть, зря я ввязался в эту игру? Втянул Любашу с дочкой в свои дела… – проносились в его голове мрачные мысли. – Ведь намекали, что здесь какой-то спецконтингент, особый надзор, какие-то спецпроцедуры… Им-то такой «винтик», как я, и нужен. Меня-то они не отпустят уже из своих цепких когтей. Получается, я эгоист. Ради любимой работы пошел на это, включился в их игру, рискую близкими. Они теперь меня крепко прихватили, самым главным – семьей…»
Он прошелся по кабинету и обнаружил дверь на небольшой балкон. Оборвав пересохшую бумажную ленту, открыл дверь и вышел. С удовольствием закурил, глядя на осенний притихший парк. Потом вернулся за стол. Из-за серых туч выглянуло солнце, луч пронзил графин с желтоватой водой, и зайчики заплясали по зеленому сукну стола.
В дверь постучали, вошел завхоз с охапкой историй болезни, аккуратно примостил все это на краешке стола и так же безмолвно вышел.
«Как он быстро, – подумал Волынский. – Я-то думал, они будут тянуть, а здесь все по-военному… Ну, ничего, сразу за работу, так-то лучше…» Он подвинул к себе разлохмаченную стопку и принялся пролистывать папки.
В основном в клинике содержались больные с серьезными психическими расстройствами и слабоумием – такие, у которых были нарушены жизненно важные функции мозга. Их шансы вылечиться неуклонно приближались к нулю. Были другие, чьи истории болезней напоминали сложный ребус – непонятно было, где настоящие симптомы, где искусная симуляция, а где диагноз, продиктованный свыше.
Он засиделся за бумагами до позднего вечера, устал и, когда раскрыл очередную папку, не сразу поверил своим глазам. Спустя пару секунд он тряхнул головой, еще раз вернулся на первую страницу, где значилось имя больной. Некоторое время он оторопело смотрел на нее. Наконец он вскочил со стула и рванулся в коридор, к кабинету Тихона Алексеевича. Но кабинет оказался заперт – заместитель уже ушел домой, по всей видимости, давно, как и все остальные работники, жившие в городе. Взглянув на часы, Волынский присвистнул.
Потом он вернулся к себе, медленно прочитал каждую строчку истории болезни и долго сидел в изумлении, не в силах подняться со стула. А затем, не найдя в себе достаточно воли, чтобы принять хоть какое-то решение или сделать что-то еще, отправился в ту квартиру, что предоставили его семье.
Люба с малышкой приезжала на днях – по дороге на новое место жительства она заехала погостить к родителям, показать дочь. Серафиму Ивановичу пока что предстояло устроиться тут самому и встречать их уже на всем готовом. Днем он только забрал у управдома ключи и положил в квартиру связку книг.
Теперь предстояло решить бытовые проблемы – а их было не мало: прикупить хоть какую-то мебель, покрасить дверь и рамы – они совсем пришли в негодность и вид имели неприличный, помыть окна и полы – маленькому ребенку в такой грязи и беспорядке жить невозможно. Но все эти хлопоты отошли на второй план и уступили место безостановочно зудящей в мозгу мысли об этой более чем странной истории болезни. Серафима Ивановича трясло, словно он целый день провел в дороге. Автобусы уже не ходили, и он пошел пешком. Еле-еле разыскав свой дом, дорогу к которому он все никак не мог вспомнить, вошел в квартиру и, даже не обратив внимания на обстановку, лег на какую-то горизонтальную поверхность, которая при ближайшем рассмотрении оказалась старым продавленным диваном, и закрыл глаза.
«Так не бывает. Так просто не может быть…» – твердил он себе как заведенный, но, тем не менее, факт был очевидным: так было, и было наяву.
Он не спал почти всю ночь, мучимый сомнениями и угрызениями совести. Под утро забылся в зыбком тревожном мороке, но рано утром вскочил, будто не спал вовсе, лихорадочно оделся и бросился в клинику.
Для начала он решил поговорить с заместителем, словно боясь, что все, что написано в истории пациентки, окажется правдой. С трудом дождавшись начала рабочего дня, он вызвал Тихона Алексеевича к себе.
– У меня к вам несколько вопросов по текущим больным…
Они обсудили несколько довольно запутанных случаев, и Серафим Иванович, сдерживая нетерпение, взял очередную папку.
– А вот эта Акимова? – Он небрежно, стараясь ничем не выдать своей заинтересованности, постучал пальцем по папке, которую вчера всю изучил до последней буквы, перечитывая вдоль и поперек.
– Да, сложный случай… Очень тяжелая больная – шизофрения, психоз, кататонический ступор – абсолютное отключение от всего земного. Она уже несколько лет вообще не реагирует ни на что. Ни с кем не вступает в контакты, просто лежит на койке, уставившись в одну точку. Классический реактив, так сказать. Ничего, впрочем, интересного – ординарная ситуация. Ну, в рамках нашей профессии, разумеется…
– А каков анамнез?
– На самом деле никто не знает как следует. До того как поступить к нам, она наблюдалась в спецклинике у Астахова Игоря Петровича… – Волынский кивнул, чуть поморщившись, – а оттуда, сами знаете, много сведений не дают. Сплошные загадки… Наша наука ведь самая загадочная. У нее врожденное расстройство психики. С детства жаловалась на видения, галлюцинации. Подозревали аутизм. В общем, весь букет… Причины могут быть какие угодно, сами понимаете – органические, соматогенные, психогенные, интоксикационные, абстинентные…
– Хорошо, хорошо… Это понятно, – замахал руками Серафим Иванович, – а как ее лечили?
– Лечили, конечно… Если честно, как именно, не знаю, – уклончиво ответил он. – Астахов нам таких сведений не дал. Правда, в нашем подвале хранится их архив, ящики опечатанные. Возможно, там есть сведения и об Акимовой… Собственно, она к нам в таком состоянии и была доставлена. Одно время, насколько я помню, у нее случались припадки – она билась головой о стену. Тогда ее успокаивали аминазином. Могла себя повредить, ну и других, сами понимаете. Да вы посмотрите, все в карточке написано.
– Сколько времени она тут? Есть какие-либо изменения в ее состоянии?
– Да уже лет пять… С того момента принципиально ничего не меняется, только хуже стало. Очень глубокое расстройство – практически там уже нет личности, человека. По сути, это овощ. Ей ведь тридцати еще нет. А выглядит как старуха. А почему вы именно ею так интересуетесь? – с любопытством спросил Тихон Алексеевич. – Если не секрет?
– Случай уж больно интересный… Такая молодая еще, странно…
Заместитель с каким-то непонятным выражением посмотрел на него, вздохнул и со значением произнес:
– Видели бы вы эту молодую. Говорю же – страшнее ведьмы. Я не преувеличиваю.
– Ну, хорошо. А вот этот Тепляков? Каково его состояние на данный момент?
Они перешли к другим пациентам. Серафим Петрович для виду задал еще несколько вопросов о разных больных, еле выслушивая ответы и едва сдерживаясь, чтобы не вытолкать заместителя. Ему нужно было остаться наедине со своими мыслями. Наконец, Тихон Алексеевич ушел.
Волынский долго сидел, уставившись в одну точку. Потом помассировал виски пальцами.
«Ты не виноват в том, что они с ней сделали. Ты не можешь ничего изменить в этом мерзком и уродливом мире – или уйти из жизни, или остаться, другого не дано. И первое – это слабость. Но если выбрать второе, то тогда нужно, сколько есть сил, исправлять то, что случилось не по твоей вине…»
Лицо его исказила гримаса страдания. Потом он поднялся и, пролистав страницы ее дела, вышел из кабинета и прошел в палату, где лежала Акимова.
Он ждал чего-то подобного по описанию Тихона Алексеевича и записям в истории болезни, но то, что он увидел, поразило его гораздо сильнее, чем он мог себе представить. Ольга со спутанными волосами сидела на кровати в застиранном больничном халате, правда, более грязном, чем у других, – и неподвижным взглядом смотрела в стену. Пахло от нее нечистым телом больного человека.
Вчера они не заглядывали в эту палату, поэтому пациенты, увидев незнакомого врача, насторожились. Ходячие даже предпочли отойти подальше. Все молчали, за исключением тетки, кровать которой была рядом с кроватью Ольги.
– Она уже давно вот так, без движения, – охотно просветила она врача. – Раньше-то хоть чуть-чуть двигалась и что-то говорила.
Серафим Иванович нагнулся к Ольге и коснулся ее руки. Никакой реакции на это не последовало – ни один мускул не дрогнул на лице женщины, холодная бесчувственная рука не шевельнулась.
– Отведите ее в процедурный кабинет, – распорядился он, выйдя в коридор. Рослая санитарка отправилась за больной.
– Оля, Олюшка, ты слышишь меня? – тихо позвал он, когда они остались одни в холодном, стерильном кабинете. – Ведь это ты жизнь мою спасла. Если бы не ты – точно руки на себя наложил бы. А наша дочка, у нас родилась девочка, представляешь, и это тоже благодаря тебе. Хотя я иногда в порыве слабости думаю, что было бы лучше, если бы меня тогда все-таки перевели в другой лагерь, – смятенно продолжал он. – Любе было бы легче… Но это в минуты слабости, понимаешь? – он схватил и сжал ее руку. – Но на самом деле я и живу только благодаря тебе…
А Оля так же равнодушно молчала, глядя в стену, словно слушая какие-то другие, более интересные голоса. Возникало ощущение, что ее сознание было заключено в плотную оболочку, сквозь которую к ней ничего не поступало из внешнего мира…
– А Петр, а дочка твоя – Олечка? Помнишь их? – пристально вглядываясь в лицо больной, прошептал Серафим Иванович, но и на эти имена женщина не отозвалась вздохом. Она действительно не слышала его.
«Ее психика заглушена препаратами… Сволочи, что же они натворили. Зачем? Ведь она могла принести им пользу, а теперь стала беспомощной куклой. Они не научились управлять ею. И им было проще сломать ее от греха подальше. Отработанный материал… Почему ей не дали пожить обычной человеческой жизнью хоть немного…»
Он сам отвел Ольгу в палату и заботливо усадил на кровать.
– Вы уж постарайтесь вылечить ее, доктор, – попросила соседка, и профессор вздрогнул, будто вспомнил, что он тут не один и надо сдерживать себя.
– А вы хорошо ее знаете? – спросил он женщину.
– Почитай, хорошо, они дочечку мою совсем сгубили, но я теперь всегда буду рядом с ней, буду о ней заботиться. – Она блаженно улыбнулась и кивнула каким-то своим мыслям.
Волынский тяжело вздохнул и вышел из палаты. Добравшись до своего кабинета, он заперся в нем на несколько часов. Уже ближе к концу рабочего дня Волынский вызвал Тихона Алексеевича и отдал ему свои первые распоряжения.
Вечером, вернувшись на квартиру, он увидел Любу, которая в слезах сидела в пустой комнате. Рядом были раскиданы чемоданы, какие-то коробки и сумки. Он растерянно огляделся и только тут вспомнил, что к их приезду у него ничего не готово. К тому же он обещал встретить их на вокзале. Маша сидела на кровати и играла с куклой.
– Как мы будем тут жить? – глотая слезы, спросила Люба.
– Я встретил Олю, – тяжело сказал он, и после этих слов весь груз, который он в одиночестве держал на плечах, рухнул. – Она лежит в моей больнице. Ей очень плохо.
– Олю? – Глаза Любы широко распахнулись, она в изумлении уставилась на мужа, мгновенно забыв все собственные неурядицы. – Олю Акимову? Она здесь?
Он покачал головой, присел рядом и взял ее за руку.
– Она в очень тяжелом состоянии. Не в сознании…
Слезы жены сразу высохли, и она принялась возбужденно расспрашивать об Оле. Серафим Иванович и сам знал немного. Они потеряли Ольгу из виду, когда ее увезли с собственной свадьбы, и могли только догадываться, как сложилась ее дальнейшая судьба. Уверены они были только в одном, что там, в Норильске, она была абсолютно здорова, и все предположения Тихона Алексеевича про наследственность и какую-то детскую болезнь были абсолютной ложью.
– Только вот не знаю – сознательной или нет, – вздохнул Серафим Иванович, – но, думаю, скоро это выяснится.
Первый шок у Любы прошел, на место удивлению пришла боль сопереживания, она неожиданно снова расплакалась, и Серафиму Ивановичу пришлось утешать ее.
– Мы должны помочь ей, – заявила она, слегка успокоившись, – ты ведь вылечишь ее?
– Я рад, что ты так думаешь. Я сделаю все, чтобы к Ольге вернулась память, – задумчиво сказал Волынский. – Вообще, я все для нее сделаю…
– Папа, а кто эта Оля?
Незаметно к родителям подошла Маша, про которую Серафим Иванович и Люба совсем забыли, и оказалось, что все это время дочь внимательно слушала их разговор.
– Это, малыш, один очень хороший человек, – сказала Люба, – и ты появилась на свет благодаря помощи этой женщины.
А потом они втроем, успокоившись и поужинав, чем бог послал, мирно заснули на продавленном старом диване.
На следующее же утро Волынский занялся обустройством их быта. Относительно быстро квартира стала вполне пригодной для жизни – сделали косметический ремонт, выправили окна, приобрели кое-что из мебели. Жизнь постепенно входила в новую колею. В больнице он тоже начал наводить порядок, к тому же теперь он мог заняться своей любимой работой. За всеми этими хлопотами он ни на минуту не забывал об Ольге.
Теперь у Волынского появилась
Пациентку Акимову перевели в отдельную палату. У нее появилась сиделка, которая должна была неотлучно находиться при ней, постоянно следить за состоянием больной и докладывать о малейших его изменениях. Персоналу больницы профессор пояснил, что это очень интересный медицинский случай и он берет его под особый контроль.
Но оказалось, что вылечить Ольгу было не так-то просто. Хотя Волынский и не переоценивал свои возможности, но даже он не ожидал, что ее состояние практически безнадежно.
Он пробовал то один метод, то другой, но ничего не получалось – женщина была как будто наглухо заперта в своем безумии. Если бы он не помнил ее здоровой и жизнерадостной, то начал бы сомневаться в том, что эта задача ему по силам.
– Ее сумасшествие – это замок, окруженный глубоким рвом. Кажется, что этот замок неприступен, но там внутри душа, которая хочет вырваться наружу. Она живая и она хочет к нам, хоть внешне это может быть незаметно, – объяснял он по вечерам дочери, которая живо интересовалась ходом лечения. Но сам он почти уже не верил в успех…
Шли дни, недели, месяцы. В состоянии Ольги ничего не менялось. Волынский был близок к отчаянию.
В тот вечер он в очередной раз листал историю болезни Ольги, каждую строчку которой теперь знал наизусть. Потом с досадой отбросил ее на край стола – очередной метод, на который он возлагал надежды, ничего не дал. Ему казалось, что где-то там, между строк сухих медицинских отчетов, скрыта причина того, что с ней творится. Ведь явно с Ольгой проделывали рискованные, если не сказать изуверские, эксперименты, искорежившие ее психику. Не может быть, чтобы она ни с того ни с сего впала в такое состояние. Он мучительно пытался понять, что с ней произошло, и не находил ответа.
Все чаще червь сомнения точил его: ведь дар Ольги – ноша тяжелая, такую не каждый может нести. А что, если она не выдержала, сломалась? Ведь она столько всего испытала – тюремные ужасы, разлуку с любимым, дочерью, с матерью и братьями… Такое не всякий здоровый человек вынесет. А ей еще приходилось жить с бременем своих необычных способностей. Это так только кажется, что подобные способности легко даются, что дар, доставшийся человеку по каким-то тайным неведомым причинам, легок и отмеченным им людям хорошо. Если посмотреть на их жизнь внимательно – то тяжелее всего приходится талантливым и одаренным. Они не защищены, открыты для всех и для всего. А толпа ведь таких,
Он тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Надо бы уже давно отправляться домой – что тут высиживать? И так все шепчутся, что, мол, неспроста профессор к семье не спешит, каждый день допоздна сидит в больнице.
И все чаще и чаще он натыкается на недоумевающий взгляд жены – она, конечно, сама просила его помочь Ольге, но не с такой же одержимостью. Тем более, похоже, что случай безнадежный.
В больнице кое-кто опускался уж совсем до неприличных скабрезностей – скорее от скуки и желания праздно почесать языком, конечно, нежели из злобы, но все равно было неприятно. Поговаривали, что профессор тронулся в уме, влюбился в ведьму, и у них теперь амуры.
Но Серафим Иванович знал, что не успокоится, пока не исчерпает все возможности помочь Ольге. Ведь она спасла их семью. Да и врач он или не врач? Он ведь давал клятву Гиппократа. И поэтому должен испробовать все. Пока Ольга жива, есть шанс. А физическое ее состояние, несмотря ни на что, вроде нормальное, с телом все в порядке, только мозг покорежен. Значит, есть надежда…
Он уже встал, чтобы отправиться домой. Его взгляд случайно упал на обложку истории болезни. На ней стояли даты поступления Ольги в клинику. Что же с ней было до этого. Нет, надо решительно поговорить со своим изворотливым заместителем.
На следующий день Серафим Иванович вызвал Тихона Алексеевича.
– Хочу снова поговорить с вами про Акимову, – мрачно заявил он.
– Не надоело вам? – усмехнулся заместитель.
– Знаете, не надоело. Тем более что меня тут посетила одна любопытная мысль…
– Мы вроде бы не раз с вами обсуждали… Кататоноческий ступор. Ничего нельзя сделать. Ваши усилия бесплодны, только себя мучаете.
– Вот! – поднял вверх палец Волынский. – Откуда вы вообще взяли этот диагноз?
– Ну, много признаков, указывающих на это… И Астахов так считал…
– Нет у нее никакой шизофрении, – вспылил Волынский. – Скорее всего, такое ее состояние – результат того, что ей в огромных дозах вводили препараты, тормозящие психические процессы. И об этом в истории ее болезни нет ни слова. Судя по всему, ей прописывали какие-то экспериментальные лекарства… Я правильно понимаю, что над ней, по сути, ставили эксперименты? Или и сейчас продолжают? – предположил он.
– Сейчас уже нет, – ответил загнанный в угол Тихон Алексеевич, – несколько раз приезжал Астахов, что-то делал с ней. Я при этом не присутствовал…
Волынский некоторое время подавленно молчал, потом спросил сквозь зубы:
– И что было после этого с больной?
– Ну, Астахов, как известно, оригинал, да и ставили перед ним интересные задачи… Поймите, я всего не знаю, сами знаете, что у них за клиника… Лучше знать поменьше, – он понизил голос, – говорят, что она побывала у
– Но почему ее подвергли принудительному лечению? – не унимался Волынский. – Ведь оно ей не было назначено по суду. И со многими вы тут так поступаете? Эти люди не преступники, и у нас не карательное заведение!
– Что вы как маленький? – пошел неожиданно в наступление заместитель. – Будто и не знаете – многим психическим больным прописывают пробные лекарства, дают в таблетках или колют… Ни для кого это не секрет. Тем более когда дело касается государственных интересов. Это для нас превыше всего. И у нас не совсем простая клиника, надеюсь, вы это понимаете? – многозначительно произнес Тихон Алексеевич. – Я думал, вы адекватно воспринимаете свою должность. Вам ведь тоже поручали решать экспериментальные задачи именно на таких больных. Они – отработанный материал и должны послужить науке. Не зря же государство их кормит…
Он вышел, а Волынский обессиленно сел за стол. Собственно, все услышанное не стало для него новостью. Что-что, а о «методах» Астахова и ему подобных он знал отлично. А говорил больше для Тихона Алексеевича, надеясь, что тот в пылу спора расскажет что-либо новое об Ольге. Что ж, самые худшие его опасения подтвердились. Как преодолеть действие этих «экспериментальных» лекарств, он не знал. Похоже, все зашло в тупик…
После этого неприятного и чреватого последствиями разговора прошло несколько месяцев, а осадок от него все не проходил. Когда Волынскому предложили возглавить эту клинику, он начал лелеять абсурдную надежду, что ему дадут работать спокойно. Наконец-то они оценили его научный потенциал, поняли, что именно здесь он способен принести пользу. Но этот разговор дал ему понять, что он ошибался. Рано или поздно в дверь к нему постучится человек в неприметном костюме и объяснит, что он должен будет сделать. Возможно, обколоть непонятными препаратами очередную жертву – такую же, как Оля, прикрываясь благими целями развития советской науки. Или подвергнуть карательной психиатрии очередного инакомыслящего – оглушить и превратить его в растение.
И самое страшное, что он это сделает, понял вдруг Волынский. Ради этого проклятого ощущения относительной безопасности. Ради Любочки, Маши, ради Оли, в конце концов. Так он продаст жизнь одних за спокойствие других и еще порадуется сходной цене.
Ему вспомнился, как будто это было вчера, разговор с особистом перед освобождением. Ему вручили направление на руководящий пост и мягко намекнули, что взамен он должен будет иногда выполнять задания неких государственных институтов и выполнять некоторые поручения вышестоящих органов. И при этом не задавать никаких вопросов, разумеется. Словом, заручились его лояльностью.
«И вот на что ее рано или поздно употребят…» – с ужасом понял он.
– Благо ваш острый ум и прекрасное образование не должны пропасть. Вы же не можете работать рабочим или водителем. А на другие должности бывших заключенных берут редко…
Человек, беседовавший с ним, мягко и доверительно улыбался. И Серафима Ивановича неприятно поразило то, что вопреки воле его рот тоже начал растягиваться в ответной гримасе.
Нет, такой жизнью жить нельзя! Уж лучше оборвать все одним махом. Но до этого надо вызволить отсюда Олю…
Он не терял надежды вернуть Ольгу к жизни. Он еще раз тщательно изучил список лекарств, которые она принимала. В последнее время ничего серьезного – только витамины да добавки.
– Все препараты, глушащие психику, ей уже отменили, – заметил Тихон Алексеевич. Он с интересом следил за попытками Волынского. Только непонятно, был ли это интерес врача, решающего медицинскую проблему, или его приставили следить за этим сумасбродным профессором. А вдруг тот и вправду набредет на такое, что можно будет использовать в государственных интересах?
«Нужно найти ее родных – мужа и дочку, – решил Волынский, – так просто процесс не сдвинется. А если в мозгу, образно говоря, еще есть живое место, то это может помочь. Ведь когда больного выводят из шока, его при этом надо всячески стимулировать: обращаться к нему с вопросами, тормошить, беспокоить…»
Но поиски результатов не дали – все письма Волынского во всякие инстанции оставались без ответа. Родная деревня Ольги была стерта с лица земли. В общем, и здесь он уперся в тупик.
Через месяц случилось нечто странное. Волынский находился в палате у Оли со стандартным еженедельным обходом. Она как всегда сидела на кровати, глядя прямо перед собой. Тут он заметил нечто необычное – три дня назад он принес ей букетик ромашек и поставил в стакан на тумбочку, а сейчас стакан был разбит, осколки валялись на полу.
«Черт, опять нянечка недоглядела. Сама Ольга, конечно, не встанет, не поранится, но все равно непорядок…»
Он, чертыхаясь, опустился на колени, чтобы собрать осколки и вдруг спиной почувствовал что-то необычное. Серафим Иванович резко обернулся и взглянул на Ольгу. Нет, показалось, все по-прежнему.
Он поднялся с колен и оторопел. Профессор вдруг понял, что во взгляде Ольги появилось что-то новое – она не только безучастно смотрела перед собой, теперь она
Волынский понял, что дело сдвинулось с мертвой точки – появился прогресс. Но первый успех не вскружил ему голову, до излечения было еще очень далеко. Но главное, что Серафим Иванович понял – она небезнадежна. И постепенно, шаг за шагом, он отвоевывал ее разум, с боем отбивал у болезни ее территорию.
Все чаще во взгляде Ольги мелькало осмысленное выражение, он как будто слегка прояснялся. В нем уже можно было уловить слабые проблески чувств. Потом она стала смотреть на него. А вскоре и узнавать: когда он заходил в палату, она слегка поворачивалась к нему. Вскоре он понял, что она слышит его, даже понимает смысл слов.
Но ни речь, ни двигательная активность не восстанавливалась – женщина не могла говорить или взять ручку и написать что-либо. Для ее психики это была еще неподъемная задача.
Волынский стал подолгу сидеть с ней, читать ей книги, рассказывать о новостях своей семейной жизни. О Пете и ее дочке он не упоминал, чтобы лишний раз не травмировать ее. Кто знает, как она отреагирует – вдруг опять замкнется? А ему так не хотелось спугнуть признаки улучшения.
– А знаешь, что сегодня за дата? – как-то спросил Волынский, заходя к Оле и радостно улыбаясь. – У тебя день рождения!
И он поставил перед Ольгой маленький кремовый торт, в который было воткнуто несколько горящих свечей.
Взглянув на торт, она как-то нервно и шумно вздохнула. Волынский с тревогой вгляделся в ее лицо, но ничего подозрительного не заметил.
– Ладно, сейчас организуем чаепитие.
Он сходил за чашками и блюдцами и отослал сиделку с каким-то поручением. Потом он попытался покормить Ольгу с ложки. Но, съев пару кусочков, она вдруг чуть мотнула головой.
– Ну ладно, как хочешь, – нарочито бодро произнес профессор, хотя на душе у него скребли кошки. – Может, ты не любишь такой крем? А мне нравится.
– Он скоро умрет, – раздался в комнате хриплый, какой-то замогильный голос. У Волынского от ужаса зашевелились волосы на голове, он неловко задел чашку с горячим чаем, и она упала на пол. Но он даже не заметил этого, настолько был изумлен.
– Кто умрет, Оленька? – спросил он и похолодел. Он понял, кого она имеет в виду. В эти мартовские дни ходили упорные слухи о болезни…
– Сталин, – так же безжизненно продолжала Ольга. – А сразу после этого твою больницу закроют, – продолжала Ольга, – всех тут разгонят. Жизнь сильно изменится. Тому, кто придет на смену Сталину, наука будет неинтересна. Этого человека интересует кукуруза.
– Ты можешь говорить? – воскликнул в изумлении Волынский и тут же подумал, что она бредит. – Какая кукуруза?..
Но Ольга уже снова плотно сомкнула губы.
– Я прошу тебя! Скажи еще хоть слово! Пожалуйста! Я так долго бился над твоей болезнью. Ты хочешь услышать про твою дочку? Неужели не хочешь? А про Петю? Скажи хоть что-нибудь, я умоляю!
Но он уже знал, что она, хоть и слышит его и понимает, о чем он говорит, но больше ничего не скажет.
Радость, что он, по сути, одержал победу над ее болезнью, что ему удалось невозможное, была омрачена тем, что Ольга после своего пророчества опять замолкла и, судя по всему, надолго. Кроме него, никто не слышал, как она говорила, и если бы у него в ушах до сих пор не звучал ее нездешний, но разумный голос, произносивший страшные и странные слова, он сам бы засомневался.
Волынский никому не сказал, что ей стало лучше, – какой толк? Решат еще, чего доброго, что он сам свихнулся. А если поверят – то для Ольги может быть и хуже. Мало ли, еще захотят проделать над ней какой-нибудь очередной эксперимент…
«Да, праздновать преждевременно…» – думал он с тревогой.
Понять причину ее молчания Волынский не мог, как ни силился. Физиологически она могла говорить, но почему-то не хотела. Или ее психика все же не до конца оправилась от болезни и мотивация к общению еще слишком слаба? А может, она уже все может, но дико напугана и боится, что ее опять будут колоть страшными лекарствами – такими, которые вынимают из человека всю душу, выкручивают его наизнанку, сводят с ума… Какое-то запредельное торможение…
Начало марта было на удивление холодным, словно зима не собиралась сдавать свой пост. А этот день выдался пасмурным, сырым – небо заволокло серыми тучами.
Волынский с дочкой вернулись домой – они гуляли в парке.
– Будем обедать? – спросил он у жены, заглянув на кухню.
Люба, ссутулившись, стояла у окна и даже не повернулась, что-то тихо бормотало радио.
– Что случилось? – спросил он.
Она повернулась, бледная и испуганная. Такого растерянного выражения на ее лице он не видел никогда.
– Что? – одними губами спросил он.
– Сталин умер, – так же беззвучно ответила она.
Волынский ошарашенно смотрел на жену, потом прошептал:
– Как она и сказала.
Хотя он понял, о чем говорила Ольга, но до конца он ей не верил – слишком фантастическим и страшным казалось ее предсказание. Да и кто мог знать, что стало с ее непонятным, таинственным даром после пережитого: может ли она отличить фантазию или желаемое от тех настоящих видений, которые посещали ее раньше.
Но, похоже, она не утратила своего дара.
А вскоре он получил еще одно подтверждение этому. Из министерства пришел циркуляр, в котором пространно говорилось о реорганизации в системе здравоохранения, о неотложных мерах – и тому подобная начальственная риторика. Но главное Волынский понял: его клинику расформируют в самые ближайшие месяцы.
Он бросился в палату к Оле.
– Твое предсказание сбывается в каждом слове, – усмехнулся он. – Сталин умер, нас вот-вот закроют. Что дальше? Может, хоть сейчас скажешь?
Ольга посмотрела на него с легкой насмешкой и продолжала молчать.
А потом неожиданно пришел ответ из адресной службы, в которую он посылал запрос о Петре Смирнове. Служащие ждали ответа из других организаций, да и из-за войны много информации оказалось потеряно, но сейчас работа восстанавливается. Наконец они могут ответить, что Петр Смирнов проживает в настоящее время с дочерью в Хабаровском крае в селе Петровском по такому-то адресу…
– Я знаю, где живут Петя с твоей дочкой, – возбужденно сказал он Оле. – Может, все же поговоришь со мной? Хочешь, я напишу им? Они приедут и заберут тебя? Только одно твое слово…
Он немного лукавил, понимал, что просто так Ольгу даже сейчас никто не отпустит. Начальство не возьмет на себя такую смелость – авось еще пригодится Акимова очередному властителю.
Может, и она сама это чувствовала – женщина отвернулась к стене и не произнесла ни слова.
– Пойми, все меняется. Тебя увезут куда-нибудь, и я уже не смогу помогать тебе. Неужели ты хочешь повторения опытов? – с болью и отчаянием воскликнул он.
Но снова ни один мускул на ее лице не дрогнул, не отразилось ни одной эмоции. Ей было все равно.
Посрамленный и разочарованный профессор вышел из палаты.
Волынский не заходил к ней довольно долго, потом появился, растрепанный и какой-то возбужденный. Нервно озираясь, он подсел к Ольге и наклонился к ее уху.
– Я принял решение. Я хочу отпустить тебя. Да, это будет побегом. Пойми, тебя никогда не оставят в покое. Да и меня тоже… Я тайком отправлю тебя к родным. Теперь я знаю, где они живут, а историю твоей болезни просто-напросто уничтожу, – шептал он, хотя никого кроме них в палате не было, – пришло время отплатить тебе за добро. Можешь ничего не говорить. Я все сделаю сам.
Она удивленно взглянула на Волынского, ему даже показалось, что на ее губах заиграло некое подобие улыбки. Она все понимала, но упорно отказывалась говорить. Он смутно догадывался, что у нее были на это какие-то свои тайные причины. Нечто вроде зарока: не говорить, пока не исполнится цель ее жизни.
– Ну и договорились, – кивнул он.
Сделать все нужно было чисто – ни у кого не должно закрасться ни тени подозрения. Любе он решил тоже ничего не говорить. Зачем ей эти проблемы – будет переживать, волноваться. Не дай бог, сболтнет кому-нибудь. Она ведь очень волнуется за него…
И как быть с Петей? Они с ним уже обменялись письмами. Волынский не сообщил ему, что Ольга находится в его клинике. Зачем мучить и без того натерпевшегося от жизни человека. Вот когда Ольга пойдет на поправку, он и вызовет ее мужа. Теперь он решил было вызвать Петю сюда, чтобы тот помог ему спасти Ольгу. Но, поразмыслив, отказался от этого. Он хорошо помнил, с какой одержимостью Петр относился к Ольге. Известие, что она пребывает в таком состоянии, может подкосить его. И помощник из него выйдет никудышный, сгоряча наломает дров, и тогда все пропало. Нет, тут чем меньше посвященных, тем лучше. В нем проснулся осторожный и тертый зэк, умеющий терпеливо ждать.
Теперь ему надо быть крайне внимательным – любая, даже мельчайшая, оплошность может погубить все дело, а другого шанса не будет – Ольгу увезут в какую-либо секретную лабораторию, и он никогда до нее не доберется.
«Даже великие преступники прокалываются на мелочах… – усмехнулся он, вспомнив книги, которыми зачитывался в детстве, – а у меня психология настоящего правонарушителя и злодея. – Эта мысль его позабавила. – Хотя настоящие злодеи – те, кто заточил Ольгу в психушку и пичкал нейролептиками, – возразил он самому себе, и желание острить тут же пропало. – Нужно действовать сухо, расчетливо и мыслить на шаг вперед, предвидеть все детали. Например, в чем она поедет? Не в больничной же одежде… А первым делом – билет. Здесь, в городе, его покупать, конечно, нельзя…»
Но тут, как нельзя кстати, подвернулась поездка в областной центр по делам больничным, заодно его пригласили прочитать лекцию в местном медицинском институте.
Волынский с радостью согласился. Ехать он должен был один – это сыграло ему на руку: не будет лишних глаз.
Поездка предполагалась на один день. Прочитав лекцию и ответив на вопросы студентов, он отправился на вокзал. Перекусил в привокзальной столовой – чебурек, пиво, салат. Потом подошел к кассе и взял два билета до Хабаровска, один обратно.
Довольный, он покинул вокзал. Теперь нужно купить одежду. В оставшееся до отхода поезда время он отправился в местный универмаг.
«Что может быть естественнее, чем купить что-нибудь домой, у нас нет такого большого магазина…» – решил он.
Если бы его кто-нибудь случайно заметил, это не вызвало бы никаких вопросов. Он выбрал скромную блузку и юбку примерно Ольгиного размера и платок для Любы. Со стороны это выглядело так, словно профессор покупает жене подарок.
На Серафима Ивановича напал непонятный азарт. Одновременно с этим у него развилось что-то вроде легкой мании преследования – теперь он просчитывал каждый свой шаг и представлял себя кем-то вроде героя детектива. И пока он обставлял своих воображаемых преследователей и недругов – был на голову умнее, хитрее и предусмотрительнее их. Он хорошо понимал, что его поведение не совсем адекватно. Но это ничуть не умеряло его пыл.
«Хватит бояться. Так всю жизнь и проживешь в согбенном состоянии. Ольга не боялась, когда помогала нам. Тут такое дело – или пан, или пропал…» – лихорадочно и сбивчиво думал он.
В тот вечер Волынский зашел к Ольге очень поздно. От него чуть заметно пахло алкоголем – Ольга удивленно приподняла брови.
– Пора, – он провел рукой по одеялу, – мы поедем завтра.
Потом он сел на краешек кровати и тихо сказал:
– Конечно, как врач, я понимаю, что мне нельзя говорить с тобой как со здоровым человеком. И уж конечно, нельзя пускаться в исповеди. Но что-то говорит мне, что ты меня понимаешь. Да и ведь надо же мне с кем-то поговорить о том, что мучает меня уже много лет… Тем более ты наделена просто непостижимыми способностями, скорее это мы твои пациенты… – Он помолчал. – А знаешь, я уже привык к клинике. Привык к тебе, к больным, к своей должности. Жаль все это терять. Ну, ничего, привязываться глупо, да и все равно закроют наше заведение. Что меня ждет – неясно. Забавно не это, а то, что за это время они обратились ко мне всего лишь с парой пустячных заданий. У страха глаза велики. Но я все равно каждый день ждал, был в напряжении, это не отпускало меня ни на минуту… Может, что-то будет хорошее, а? – с надеждой посмотрел он на нее. – Может, с его смертью кончится эта мука? И мы заживем нормально, не боясь разговаривать друг с другом, свободно смеяться и быть самими собой?
Но, вглядевшись в ее лицо, он покачал головой, хотя Ольга никак не отреагировала на его вопрос.
– Нет, – вздохнул он, – покоя не будет… А раз так, то лучше сделать что-то им назло…
И, заметив, что она удивилась, засмеялся:
– Удивляешься моей проницательности? Становишься немного провидцем, живя рядом с провидцем. Это не так уж сложно – предполагай худшее, да? Извини, я немного выпил. И мне страшно. Но я сумею вытащить тебя отсюда. Тебя и твой дар надо спасти… Мы скоро, совсем скоро уедем…
И профессор неожиданно наклонился, чмокнул ее в щеку и быстро вышел.
А Ольга грустно подумала о том, что будет с Любой и его дочкой Машей – жизнерадостной белокурой девочкой, которую она никогда не видела.
В этот день Волынский поехал в клинику после полудня. Так как большинство из больных не имело ни родственников, которые бы интересовались их судьбами, ни воли на побег после принятия психотропных лекарств, то клиника охранялась не слишком усердно – на выезде был всего лишь один охранник, двери запирались на ключ, повсюду были решетки.
Профессор загодя подготовил почву для похищения – в последнее время он приезжал в клинику на машине. Водить он обучился еще в юности. А машину брал у соседа-водителя. Они были в приятельских отношениях, к тому же Волынский доставал снотворное для его матери, которое в аптеке без рецепта купить было нельзя.
Сосед был в отъезде, его «эмка» стояла во дворе. Волынский открыл машину своими ключами – у него был запасной комплект, завел двигатель и поехал в больницу.
«Потом поставлю на место, он и не узнает, что я ее брал…» – подумал он, хотя неясное предчувствие заставляло его сомневаться в том, что это будет именно так. Но он гнал от себя сомнения. Он был просто одержим своей идеей и ни о чем другом не хотел думать. «Все как-нибудь образуется…» – надеялся он.
На въезде никто не удивился, увидев профессора за рулем, ему уважительно открыли ворота и пропустили на территорию.
Волынский уже давно раздобыл ключ от пресловутого подвала, где хранились архивы. Как-то он зашел туда, все-таки надо посмотреть, что это такое. Какие именно эксперименты проводились над Ольгой, ему было уже не так важно, главное, что он вылечил ее.
В темном холодном помещении стояли бесконечные ряды коробок с какими-то датами и обозначениями. Он достал наугад пару папок, пролистал их содержимое и содрогнулся от ужаса. Даже то немногое, что он успел прочитать, ввергло его в шок, хот он представлял, что такие «эксперименты» проводились.
Заключение без сна и еды в одиночестве на многие месяцы, передозировки всевозможных психотропных лекарств – все это широко практиковалось, а потом тщательно и скрупулезно изучалось. Материалом для исследований были обычные пациенты.
На больных надевали смирительные рубашки, помещали в центрифугу, привязывали ремнями за руки и за ноги к углам кровати, в результате чего, из-за нарушения кровоснабжения, в кистях рук и стопах ног возникали страшные боли.
И все это без малейшей на то необходимости, а просто для того, чтобы узнать предел человеческого терпения, силы воли и способности выдерживать боль и страдания.
В тех случаях, когда больные казались настроенными враждебно, не хотели общаться с врачами или же скрывали какую-то информацию, им вводили возбуждающие препараты. Люди помимо своего желания начинали говорить и выбалтывали все, что хотели скрыть.
«Сыворотка правды прямо…» – подумал профессор, невольно испытывая профессиональное любопытство.
Такие процедуры позволяли врачам делать выводы о том, кто быстрее ломается, как можно противостоять такому воздействию – изучали и это. Выяснилось, что самым главным инструментом борьбы оставалось все-таки осознанное, яростное желание противостоять замыслу мучителей. Тогда у испытуемого был шанс сохранить свои секреты – но ценой какого нервного напряжения, было неизвестно.
Чтобы заставить человека говорить, обычно применяли два препарата, один из которых был обыкновенным кофеином. Сначала вводили под кожу его, а потом медленно, второй – снотворное. В каких-то определенных дозах снотворное и возбуждающее действие сочетались таким образом, что вызывали эйфорию с одновременным неодолимым желанием высказаться, ответить на вопросы, вообще – подчиниться чужой воле.
Обычно такие опыты проводили в темной комнате без окон. Несчастного укладывали на кушетку. По мере введения препаратов им овладевала любовь к врачам, необычная общительность, даже болтливость, настроение становилось приподнятым. Он отвечали на все вопросы и рассказывал все, что нужно было узнать. Насколько ему можно было в этот момент верить – вопрос был отдельный.
Такие изощренные методы сочетали с обычными пытками и запугиванием.
«Господи, и она все это перенесла?..» – подумал он.
Судя по всему, на Ольге испытали чуть ли не все методы, которые были в ходу в «спецклинике».
Еще применяли электрошок. К вискам подопытного прикладывали электроды, в рот вставляли резиновую трубку или тряпку и пропускали разряд электрического тока напряжением до 220 вольт. Затем человека относили на носилках в его палату. Мозг после таких экспериментов частично разрушался, некоторые теряли память или получали эндокринные заболевания.
Сейчас он спустился туда и, забрав все папки, посвященные Оле, торопливо засунул их в портфель и вышел.
Похоже, его клинику хотели превратить в некий филиал этого «испытательного полигона», но замешкались, а теперь настали другие времена. Он поежился. Значит, они считали, что он окончательно сломался и будет выполнять любые их приказы. Ну, уж нет! Он докажет, что сломать его им не удалось. Докажет, чего бы это ему ни стоило.
Поднявшись наверх, он забрал из кабинета историю болезни Акимовой и все остальные бумаги, связанные с ее лечением – карточку, свои заметки, рецепты и назначения.
Все было собрано. Он окинул кабинет прощальным, полным сожаления взглядом и решительно закрыл дверь.
«Возможно, я больше тут не появлюсь…» – подумал он и прошел в палату к Оле.
Он пронес в портфеле туго скрученный узел с одеждой для нее. Теперь он достал его и бросил на постель.
– Переодевайся. Я отвернусь.
Ольга с трудом облачилась в незнакомые тряпки. Он взял ее за руку и медленно повел по пустым коридорам клиники, вывел во двор и усадил в машину на заднее сиденье. Ольга безропотно выполняла все его указания, беспомощно держа его за руку. Ей было очень страшно, она вновь чувствовала себя маленькой девочкой. Волынский тем временем обошел машину, сел за руль, стараясь делать это спокойно и непринужденно.
– Ну что, ни пуха нам ни пера, – нервно улыбнулся он, – пригнись пока, чтобы тебя не заметили.
«Если на выезде спросят, кто в машине, или, не дай бог, обыщут ее, скажу, что везу больную на экспертизу в областной центр…»
Но ничего этого не случилось, охранник, лениво зевая, открыл ворота и пожелал профессору счастливого пути.
Волынский выехал на шоссе и, улыбаясь во весь рот, радостно закричал:
– Ольга! Мы выехали!
Она приподнялась с заднего сиденья, на котором лежала, и удивленно стала смотреть в окно, словно четырнадцать лет назад, когда только что приехала юной девушкой в Москву.
В областной центр они въехали через три часа. Уже был вечер. Волынский начал колесить по городу. Ольга посмотрела на него и заметила, что он помрачнел и постоянно обеспокоенно оглядывается. Она с испугом схватила его за рукав.
Волынский, отвечая на ее тревожный вопросительный взгляд, неохотно сказал:
– Прости, не смог я тебя аккуратно вывезти. Видишь вон тот серый автомобиль? Он колесит за нами по пятам уже полчаса, – профессор говорил совершенно спокойно и как-то обреченно. – Сначала я решил, что мне показалось, но, скорее всего, за нами следят. Скорее всего, Тихон Алексеевич постарался, увидел, что тебя нет, и сообщил куда надо. Видно, они все еще интересуются тобой. Оторваться от них не получается. И преследуют именно нас, так как других машин на улице почти нет.
Он замолчал, но Ольга продолжала яростно трясти его за плечи.
– Лучше не давать понять, что мы заметили слежку. Пока они не торопятся нас брать, значит, хотят узнать, куда мы направляемся. А засуетимся – терять им будет нечего, и они нас точно догонят. У них и двигатель наверняка мощный! – с досадой воскликнул он и в сердцах ударил по рулю. – Ну ладно, не бойся, я кое-что придумал. У нас есть шанс.
Он помолчал, потом прошептал, словно их могли услышать:
– Когда я был тут с лекциями, то на крайний случай кое-что предусмотрел. Где-то здесь это место, я его постарался запомнить… Ага, вот оно! Сейчас я приторможу вон у того подъезда. Тебе нужно будет быстро выскочить из машины, войти в подъезд и выйти через черный ход – ты его увидишь сразу на противоположной стороне, поняла?
Женщина удрученно кивнула.
– После этого добираешься до вокзала, – продолжал Волынский, – вот твой билет и немного денег, возьми у меня в кармане. Если не будут сажать в поезд без документов, дай денег. Покажешь прохожим бумажку с надписью «вокзал» – я предусмотрел и это, бумажка лежит вместе с билетом. Или спроси сама, может, уже стоит начать говорить? – подмигнул он ей.
Ольга только покачала головой.
– Вот и пригодилось это место. Хотя конспиратора из меня и не вышло, – горько усмехнулся профессор.
Ольга укоризненно посмотрела ему в глаза.
– Ничего, я выкручусь как-нибудь, придумаю, что сказать, – отвечая на ее немой вопрос, он попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась какая-то гримаса. По его бледному лицу, на котором заходили желваки, она поняла, что он не знает, что делать, просто готов пожертвовать собой ради нее.
– Видишь, они что-то не торопятся, мы едем медленно, значит, я был прав, хотят проследить за нами. Так что время есть. Эх, я хотел поехать с тобой к Петру, сдать тебя с рук на руки… Но, видимо, не судьба, самой придется добираться. Чем черт не шутит – если мне удастся оторваться, может, и успею к поезду. И спасибо тебе за все. А теперь выходи и торопись. Удачи!
Он плавно затормозил у серой пятиэтажки рядом со светофором. На стене виднелась вывеска «Молоко», из магазина выходили люди. Ольга открыла дверь, выскочила, на мгновение смешалась с толпой и быстро скрылась в подъезде. Машина тронулась. Все произошло в считаные секунды.
«Может, они и не заметили, как я выходила…» – подумала она.
На лестнице было темно и пахло какой-то едой – судя по всему, кто-то жарил картошку. Слышались голоса, где-то играло радио. Лампочки не горели – видимо, были разбиты или выкручены.
Сердце женщины гулко билось. Она и не помнила, чтобы ей когда-нибудь было так жутко.
Она постояла несколько секунд, пытаясь успокоиться, потом, осторожно держась за стену, двинулась туда, где по ее представлениям должен был быть черный ход. Но никакого сквозного прохода она не нашла и замерла в растерянности, не зная, что делать. Вдруг наверху раздался звук открываемой двери, потом послышались женские голоса. Судя по всему, кто-то спускался вниз. Ольга застыла, стараясь слиться со стеной. Голоса приближались. Потом кто-то прошел мимо нее, открылась дверь на улицу, и свет уличного фонаря на несколько секунд заглянул внутрь подъезда. На нее никто не обратил внимания.
Но сейчас это было уже не важно. Ольга в ужасе смотрела на дверь прямо перед собой, которая, по словам Волынского, должна была вести во внутренний двор. Сейчас она была наглухо забита досками.
Ольга в отчаянии забарабанила в дверь, но это, конечно, не произвело никакого эффекта – ни одна доска даже не шевельнулась, а она только ободрала себе руки.
В панике Ольга заметалась по подъезду, вздрагивая от каждого шороха. Сюда в любой момент кто-нибудь мог войти.
«Видимо, они и правда не увидели, как я выходила, иначе бы давно уже схватили меня, – подумала она. – Но если они теперь рыщут по городу, то здесь прятаться небезопасно».
Почему-то ей показалась, что очередной прохожий направляется в именно этот подъезд – шаги его неумолимо приближались. Ольга не выдержала, глубоко выдохнула, собралась с духом и бегом бросилась наверх.
«Где-то сейчас Ольга?» – думал тем временем Волынский, яростно выкручивая руль, поворачивая чуть ли не на каждом перекрестке. Главную площадь города он проехал уже раз пять, но серая машина неотступно следовала за его автомобилем. Преследователи стали наглее, теперь они уже не скрывались, держались прямо за ним, не предпринимая, впрочем, никаких активных действий.
Он видел, что никто не бросился за Ольгой в подъезд. Неужели получилось? Он боялся об этом и думать. Могло же быть такое, несмотря на то что эти люди, конечно, профессионалы в своем деле… И тем не менее могло. Допустим, Ольге удалось уйти от них, но сам он в опасности, и ему нужно спасаться.
Если он поможет Ольге, а сам пропадет, то задуманное будет сделано лишь наполовину.
Нужно что-нибудь придумать, зря, что ли, он столько сил отдал психиатрии? Нужно поставить преследователей, людей привыкших по всему, но все же мыслящих определенными штампами, в нестандартную ситуацию, чтобы они на долю секунды растерялись.
«Надо сделать вид, что я ни о чем не подозреваю, – решил он. – Убегая от них, я все равно ничего не добьюсь…»
Волынский увидел оживленный городской рынок. Перед закрытием здесь царила особенная суета. Вот это ему и нужно.
Профессор остановил машину напротив ворот рынка и неторопливо вышел из машины с самым безмятежным видом. По крайней мере, он надеялся, что так оно и выглядело. Он словно говорил: вот он я, можете меня брать, если хотите.
Волынский видел изумленную физиономию водителя, на малой скорости, словно в замедленной съемке, проезжавшего мимо, и мысленно поаплодировал себе, стараясь не совершить какую-либо нелепую ошибку от переизбытка напряжения.
К его изумлению, машина не остановилась и вскоре свернула в ближайшую улицу.
«Что это было? – лихорадочно думал профессор. – Случайность? Они нас не преследовали? Но нет же, я точно знаю, что преследовали именно нас. Получили какой-то другой приказ? А может, все-таки я придумал эту погоню. Вряд ли за сумасшедшей прорицательницей и профессором охотится целая армия энкавэдэшников. Разве мы представляем для них какой-либо интерес?
По рынку сновала обычная публика – женщины с авоськами, пенсионеры, праздная публика. Серафим Иванович, не обнаружив за собой никаких признаков слежки, нарочито беззаботно приценился к винограду, пошел вдоль прилавков, заговаривая и перешучиваясь с продавцами.
Он специально не торопился, тщательно выбирая продукты.
Когда Волынский три раза обошел весь рынок и набил авоську всевозможной снедью, он понял, что дальше тянуть глупо.
Выйдя с рынка, он направился к своему автомобилю. Преследовавшей его машины нигде не было видно.
«Неужели растерялись? Решили, что он где-то высадил Ольгу, и теперь ищут ее? Скорее всего, именно так и есть. Но тогда она в опасности, они наверняка приедут на вокзал. Нужно срочно уничтожить документы и ехать туда…»
Волынский медленно подошел к машине, отпер ее и сел за руль. Вроде все спокойно.
Оставалось сделать, в общем-то, приятное дело. Он сделает его с особым удовольствием, символически мстя за свои страдания в тюрьме, расправляясь с порождением системы, благодаря которой он столько лет провел за решеткой.
Это место он тоже присмотрел заранее, предчувствуя, что придется избавляться от бумаг. А сделать это, не привлекая внимания, не так-то просто, времени ехать за город у него не будет. Поэтому он нашел большой пустынный двор рядом с нежилым домом.
Он заглушил двигатель. Улица была абсолютно пуста – ни человека, ни машины, ни даже кошки или собаки.
Волынский, прихватив папки и канистру с бензином, направился во двор.
Миновав пятый – последний этаж, Ольга увидела, что лестница ведет дальше. Женщина поднялась еще на один пролет и заметила железные перекладины лестницы, ведущей на чердак. Но чердачная дверь оказалась запертой – на ней висел амбарный замок.
«И тут тупик, – обреченно пронеслось в ее голове, – я в ловушке…»
Лестничная клетка была заставлена какими-то ящиками, завалена грудами хлама. Повсюду толстым слоем лежала пыль.
Чихая и задыхаясь от пыли, она расчистила небольшой кусочек пространства, подвинув какие-то коробки, и устроилась на них.
Сколько минут она просидела на чердаке вот так, без движения, она не знала – часов у нее не было, а представление о времени она давно потеряла – еще в клинике. Если бы ей сказали, что она провела в лечебнице девять лет, она бы искренне удивилась.
Теперь она завороженно слушала, что происходит вокруг. Она совсем забыла звуки простой обыденной жизни. И сейчас они буквально заворожили ее.
Мать ворчала на дочь из-за того, что та не приготовила уроки. Подруги обсуждали новые фасоны платьев. Пожилая пара слушала проигрыватель.
«Сколько времени потеряно…» – вдруг подумала она.
Она, как вор, питалась впечатлениями и насыщалась чужими чувствами и переживаниями, забыв о том, что ее сейчас, возможно, ищут по всему городу. Но вдруг очнулась, и к ней пришло понимание, что они не найдут и не схватят ее.
Нужно идти – иначе она опоздает на поезд. Но все же ей было страшно, она отвыкла чувствовать себя свободной, отвыкла от нормальной человеческой жизни. Она ощущала себя беспомощным калекой, у которого отобрали костыли.
«Если я сейчас растеряюсь, буду метаться, как бестолковая клуша, то мне и вправду место в психушке. Значит, не заслужила я свободу-то… А Серафим Иваныч напрасно рисковал собой. Может быть, он сейчас в их лапах… И все из-за меня! А я тут расселась как дура!..»
Ольга осторожно поднялась и медленно пошла вниз. Ей никто не встретился, и она радовалась этому. Застыв на пару секунд перед дверью, женщина сделала глубокий вдох и вышла на улицу.
Ее тут же оглушили свет, звуки, краски города. Некоторое время Ольга стояла, прислонившись к стене. Потом немного пришла в себя и огляделась – на нее никто не обращал внимания. Она достала бумажку с надписью «вокзал».
Мимо шел какой-то мужчина, она робко шагнула ему навстречу и показала бумажку, беззвучно шевеля губами.
Прохожий удивленно и брезгливо посмотрел на седую старуху и, что-то пробурчав, прошел мимо. В следующий раз ей повезло больше – остановился какой-то парень, привлеченный ее необычным внешним видом и поведением.
Ольга начала жестикулировать, пытаясь объяснить, что она немая и ей нужно на вокзал. Какое-то время он с недоумением смотрел на нее, потом на его лице отобразилось радость понимания, он начал объяснять, как ей пройти.
Ольга, улыбаясь, кивала головой, стараясь запомнить эти бесконечные «а потом налево через дорогу», жестами поблагодарила услужливого молодого человека и отправилась в путь.
Она старательно выполнила почти все указания парня, перепроверяя себя по несколько раз. Прошла немного вперед, повернула налево, как ей и сказали, и очутилась на большой площади. На другой ее стороне сияли витрины городского универмага, сквер со скамейками и фонтаном, памятник какому-то общественному деятелю.
«Центр города…» – догадалась она.
То ли ее не так поняли, то ли решили подшутить над этой странной женщиной, но вместо вокзала ей указали путь сюда.
«Куда теперь идти?..» – в панике заметалась Ольга. Она схватила за рукав первую попавшуюся женщину, проходившую с сумками мимо, и ткнула пальцем в бумажку, умоляюще глядя на нее. Та испуганно отскочила, увидев горящие, почти безумные Ольгины глаза, ее седые всклокоченные волосы. Но все же взглянула на записку и махнула рукой за сквер.
«Значит, в прошлый раз я не до конца поняла. Мне ведь верно указали. Но я не успею…» – с тоской подумала Ольга и бросилась в указанном направлении.
Круглые уличные часы показывали 18.30. Она достала билет и посмотрела на время отбытия – 18.45.
Она прибавила шагу. Мучительно ныли ноги, ее мышцы почти атрофировались, годы, проведенные в ограниченном пространстве, давали о себе знать. Она начала задыхаться и боялась, что вот-вот потеряет сознание.
Наконец, вдалеке возникло желтое здание вокзала. Ольга заторопилась, но, подойдя чуть ближе, помертвела – вокзал был окружен множеством милицейских машин.
Ольга застыла в нерешительности. Какая-то женщина, спешившая в ту же сторону, чуть не натолкнулась на нее, обошла и в недоумении оглянулась.
– Смотрите по сторонам, – гневно выпалила она чудной старухе с блаженным пустым взглядом, остановившейся посреди улицы.
Но Ольга ее даже не услышала. Все ее внимание было приковано к вокзалу. В голове стучал метроном, отсчитывавший секунды и минуты, оставшиеся до отправления поезда, уходящего туда, где живут самые родные ей люди. Она просто обязана добраться до них.
«Нужно идти…» – понимала она и… не могла двинуться с места, словно неведомая сила прижала ее к земле. Ольга отчаянно сдерживалась, чтобы не заплакать. На нее вдруг накатили усталость и слабость – ничего не хотелось…
За годы, прошедшие с момента ее принудительного заточения в клинику и добровольного ухода в молчание и равнодушие, она ни разу не задумалась – а чего лично она, Ольга Акимова, хочет. Она забыла про себя. Ей оставался единственный способ уцелеть как человеку – замкнуться в себе, ни о чем не размышлять, ничего не осознавать, не мыслить, не чувствовать… А теперь ее личность, забившаяся в закоулки подсознания, вдруг проснулась и распрямила плечи, требовательно заявив о себе.
«Я хочу домой, – вдруг ясно поняла она, – а мой дом – там, где Петя и Олюшка. И другого дома у меня нет. Я пройду сквозь все кордоны, чего бы мне это ни стоило, я буду умолять, валяться в ногах у проводников, носильщиков и милиционеров, навру что-нибудь, только чтобы меня пропустили. Серафим Иванович говорил, что Петр живет на Дальнем Востоке. В какой-то деревушке. Вот адрес… Что он отчаялся найти меня и решил покончить с прошлым, переехать туда, где никто не знает о нас, где ничто не будет напоминать обо мне…»
Она двинулась вперед – решительно и уверенно. Проходя мимо двух милиционеров, Ольга постаралась принять независимый и спокойный вид, хотя внутреннее напряжение достигло максимума – она была готова вцепиться в глотку любому, кто сделает хоть шаг в ее сторону.
– Большую группу отправляем на повышение квалификации в Москву, – услышала она добродушный говорок одного из них, полного улыбчивого капитана. – Теперь наши поднатореют в науках, говорят, их даже английскому будут обучать.
«Так это не меня ловят!..» – поняла вдруг она и обрадовалась…
На вокзале было шумно – суетились пассажиры, провожающие, все спешили, визжали и плакали дети. Она подошла к расписанию и принялась искать поезд на Дальний Восток. Но все расплывалось у нее перед глазами, Ольга никак не могла найти, откуда отправляется состав…
До отправления оставалось четыре минуты. Она вышла на перрон.
Людской круговорот вовлекал ее в свое движение, закручивал и куда-то тянул. Она была не в силах сопротивляться ему, как лодка без рулевого, которую несет течение.
Против ее воли человеческий поток вынес ее к одному из перронов. Ольга взглянула на табличку. «Энск – Сочи» – прочла она.
«Тем лучше, – обреченно решила она, – в толпе легче затеряться. Лишь бы отсюда выбраться…»
– С третьего пути отправляется скорый поезд «Энск – Хабаровск», – объявил холодный металлический женский голос.
Ольга собрала последние силы и, расталкивая встречных, бросилась искать этот самый третий путь.
Наконец она увидела свой поезд. Уже на бегу она поняла, что вагон у нее, как назло, первый, а она только в начале перрона.
«Не добегу…» – мелькнуло в голове. Ноги сами вдруг понесли ее вперед. Состав медленно тронулся. И тут кто-то заботливо протянул ей руку и втащил в вагон уже на ходу. Она обессиленно привалилась к двери.
– Билет-то у вас есть? – недоверчиво спросила проводница, подозрительно рассматривая странную пассажирку. – А то прыгают такие, потом вези их и ссаживай где-нибудь по пути – тоже головная боль. А следующая остановка только через десять часов.
Ольга протянула ей билет, и та, внимательно рассмотрев его, удовлетворенно кивнула.
– Проходите потихоньку в свой вагон…
В последний момент Оля вспомнила о Волынском. Ведь он обещал поехать с ней, если ему удастся сбежать! Но на вокзале его нигде не было видно, да и не сумели бы они найти друг друга в такой толпе.
Если у него получилось оторваться от погони, то он должен быть в поезде.
Ольга прошла в первый вагон, отыскала свое купе. Волынский рассказывал, что места у них будут в одном вагоне, но в разных его концах, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Она медленно прошла дальше по вагону – все купе были полностью заняты, оставалось одно – последнее. Женщина нерешительно заглянула туда. Руки ходили ходуном, ее трясло как в лихорадке.
На диване сидел молодой мужчина – отец семейства – и играл с двумя маленькими девочками-близняшками лет пяти. Одно из мест пустовало. У нее упало сердце.
– А это ваше место? – с легким разочарованием поглядел мужчина на Ольгу. Она отрицательно покачала головой.
– Ну вот, слава богу, – лицо его озарилось смущенно улыбкой. – Вы извините меня, что я так… Просто теперь и Тая и Валечка поедут на нижних полках, а так кому-то из них пришлось бы спать наверху. Дело в том, что у нас билеты на три места – два верхних и нижнее. А их в поезде укачивает, да и боятся они наверху ехать, – пояснил он. – Я в таких ситуациях обычно прошу поменяться, но сами знаете, люди разные бывают, так что я немного переживал. Но теперь все в порядке.
И видя, что Ольга все так же стоит у входа в купе, немного растерянно добавил:
– А этот пассажир, видимо, не придет. Опоздал, наверное, или билет потерял.
«Этот пассажир больше никогда не займет никакое место… – внезапно поняла Оля. – Серафим Иванович наверняка попал в беду».
Она вернулась в свое купе и тут же недовольно отругала себя.
«Что ты себя накручиваешь? Еще есть надежда, что он жив… Мало ли почему он не приехал. Просто не успел добраться до вокзала. Оказался слишком далеко от него, сидел в безопасном месте и выжидал… А может, и раздумал… Он и так постарался, вызволил меня из больницы. Что ему теперь еще ехать неизвестно куда? У него ведь своя семья…»
Но в глубине души она понимала, что все это не так, и дело в чем-то совсем другом…
Денег, что дал Волынский, ей хватало. Отдышавшись и слегка придя в себя, Ольга купила чай, какие-то вафли и, устроившись в своем купе, с наслаждением перекусила. Только сейчас она поняла, что с утра у нее во рту маковой росинки не было и она жутко голодна, – раньше из-за нервного напряжения голод не ощущался.
В купе вместе с ней ехал солдат, который только что демобилизовался, и пожилая женщина с внучкой.
– А у вас свои дети есть? – с улыбкой обратилась она к Ольге, заметив, что она присматривается к девочке.
Ольга помотала головой, жестами показала на рот, мол, немая я.
– Где же ваш багаж? – поразилась ее словоохотливая попутчица.
Ольга всплеснула руками и жестами изобразила что-то сумбурное.
– Неужели украли? – изумилась соседка. – А милиция?
Кажется, немота странной седой женщины ее не смущала.
Ольга показала на воображаемый циферблат часов.
– Не успевали в милицию обратиться, – догадалась та, понимающе кивая.
– Мать, чего пристала к человеку? – хохотнул солдат. – Видишь, она не разговаривает.
– А тебе чего? Ехать-то долго, – пояснила она, не обижаясь, – надо и познакомиться, знать, с кем едешь. Ты-то ведь наверняка водку глушить будешь да в карты играть. А я тут соскучусь. Читать-то я не охотница. А так за семь суток озвереешь, на стенки полезешь.
Тут ее отвлекла внучка, и Ольга с радостью откинулась на сиденье, закрыла глаза и облегченно выдохнула. Она ехала к
В поезде время идет как-то иначе. Для Ольги, которая после всех тревог забыла про все, ночь опустилась неожиданно. Она хоть и подолгу спала в клинике, но та больничная безрадостная дрема не прогоняла бесконечную усталость и не приносила отдохновения. Только здесь, примостившись на жестком сиденье, она, наконец, спала так, будто отсыпалась за все прошедшие годы.
Соседка все же принялась за книжку – видимо, не нашла себе собеседников, да и тоже клюнула носом. Проснувшись одновременно с Ольгой, она всполошилась, схватила внучку за руку и повела ее умываться.
Пассажиры начали готовиться ко сну. А Ольга вдруг неожиданно вспомнила мать – она давно о ней не думала и не вспоминала. Та существовала где-то в глубине ее сознания, была частью ее самой, но какой-то смутной, неясной. А теперь она представила ее такой, какой мать была в молодости, со смеющимися глазами и ласковыми руками. Давным-давно она так же ехала долгими днями по железной дороге, грустя по дому, по детям. Ольге не хотелось думать о плохом. Она вспоминала мать и прощала ее. Все в жизни бывает, у всех своя планида…
Наконец все улеглись, в вагоне погасили верхний свет. Постепенно разговоры и перешептывания сменились храпом, посапыванием и ритмичным перестуком колес.
Ольга закрыла глаза и снова легко провалилась в сон.
Но на этот раз это не был обычный сон. Ольга поняла это по тому, что видела себя как бы со стороны и могла наблюдать за событиями – но не могла влиять на них. То ли лекарства в том были виноваты, то ли что-то еще, но теперь видения ее были похожи по яркости ощущений на настоящую жизнь. Вот только вмешиваться в эту жизнь она не могла.
Она увидела Серафима Ивановича – таким, каким он был при последней их встрече. Он вел машину, нервно поглядывая по сторонам, у него был какой-то загнанный, измученный вид.
«Это было сегодня днем…» – сразу же поняла Ольга.
За машиной Волынского чуть в отдалении двигался другой автомобиль. Ольга невольно закусила губы от напряжения, она-то была в безопасности, но сейчас ей, судя по всему, предстояло узнать, что случилось с ее освободителем. Она даже и не поблагодарила его как следует – так была занята собой и не осознавала, чем он рискует.
Только сейчас, в своем сне, она начала в полной мере понимать это. «А ведь у него – жена и дочь…» – подумала она с тревогой.
Лежа сейчас на нижней полке купе, в поезде, мчащемся сквозь ночь, укрытая до подбородка одеялом, она задышала часто-часто, глазные яблоки под опущенными веками беспокойно двигались.
Вот Волынский остановил машину. Ольга словно бы стояла прямо у него за спиной и видела все, как будто птица, сидящая на его плече. Конечно, он не ощущал ее присутствия.
Она не понимала, что он делает – Волынский вышел из автомобиля и почему-то стал бродить по рынку, громко торгуясь и обсуждая качество товара. При этом он постоянно оглядывался.
Наконец он вернулся назад, положив авоську с продуктами на заднее сиденье. Она видела его преследователей, а он, судя по всему, почему-то перестал замечать их.
Он играл с ними в прятки, как маленький мальчик, закрывший глаза и думающий, что его теперь никто не найдет.
А вот Ольга заметила – и такси, из которого наблюдали за Серафимом Ивановичем, и прохожих, якобы праздно глазеющих по сторонам.
Наконец, он, видимо, удовлетворился беглым осмотром улицы и решил, что он в безопасности. Серафим Иванович проехал пару кварталов и снова остановил машину и вышел в каком-то безлюдном районе, окруженном складскими или производственными помещениями.
Он достал из машины какие-то пухлые папки, спички и канистру с бензином. Оглядевшись еще раз, он направился в проходной, совершенно пустой двор. Все здания выходили сюда слепой стеной без единого окна. Оля заметила, что он прихрамывает сильнее обычного. Серафим Иванович направился в самый темный угол двора.
«Хочет уничтожить историю моей болезни…» – догадалась Оля.
Во двор осторожно вошел человек в просторном сером пальто.
Ольга вздрогнула – сейчас она больше всего на свете – даже больше, чем увидеть свою семью, хотела, чтобы этот человек оказался обычным прохожим – каким-нибудь рабочим с завода или корреспондентом многотиражки, спешащим домой после трудового дня.
«Почему он в пальто, ведь на улице уже тепло?..» – появилась очередная мысль. Ольга чувствовала, что как бы парит в воздухе над этим мрачным двором.
«Почему Фима не замечает этого человека?..» – ужаснулась она.
«Беги!..» – что есть мочи закричала Оля. Но ее истошный крик оказался беззвучным в этом странном иллюзорном мире. Волынский, конечно, его не услышал и беззаботно шел в глубину двора, окрыленный тем, что ему удалось оторваться от слежки.
Человек в сером пальто шел навстречу Волынскому, засунув руки в карманы пальто и глядя себе под ноги, будто глубоко задумавшись о чем-то. Серафим Иванович приостановился, чтобы подождать, пока тот пройдет.
Но, не доходя до Волынского пары метров, прохожий внезапно выхватил руку из кармана. Тускло блеснул пистолет. Прохожий повернулся к Волынскому боком, вытянул руку и выстрелил. Лицо его было бесстрастным, словно он выполнял поднадоевшую механическую работу – косил траву или обтачивал деталь.
Только в глазах на мгновение мелькнуло легкое сожаление и тут же погасло. Кто знает, о чем он думал, может, о том, что профессор был неплохой человек. А может, о том, что теперь ему придется чистить пистолет…
Все произошло так обыденно – раздался обычный хлопок, который неискушенный человек, не видевший произошедшего, мог бы принять за автомобильный выхлоп…
Выстрел оказался точным – Серафим Иванович упал на землю, папки и канистра вывалились из его слабеющих рук.
Человек в сером пальто огляделся по сторонам, подскочил к лежащему, взглянул на умирающего профессора, на лице которого была написана боль и мольба. Видимо, удовлетворившись увиденным, он подхватил с земли папки и, не прикоснувшись к Волынскому, быстро пошел со двора.
Первое время профессор еще делал попытки поднять голову, но с каждой минутой и каждой каплей крови жизнь уходила из него. Оля в своем видении могла как бы обойти тело и посмотреть умирающему в глаза. В них стремительно угасала жизнь. Серафим Иванович судорожным движением поднял голову и тут же уронил ее.
Из арки вышла женщина с хозяйственными сумками, увидела распростертого человека, с любопытством и страхом подошла поближе и, заметив под ним расплывающееся пятно крови, завизжала…
А в вагоне поезда «Энск – Хабаровск» точно так же истошно и безутешно закричала Ольга.
Встревоженный вагон гудел как улей, пассажиры испуганно выглядывали со своих полок, кто-то не выдержал – вскочил и подошел к купе, где ехали солдат и две пожилые женщины.
Ольга сидела на полке и недоуменно смотрела перед собой. Сейчас она не видела свое купе и пассажиров – она была там, где только что умер Волынский.
Кто-то протянул ей стакан с водой.
– Выпей, милая. Наверное, сон страшный приснился, да? – подсказала соседка и пояснила любопытствующим: – Она немая. Да еще вещи на вокзале украли. Тут у любого нервы сдадут. Верно ведь?
– Людям же мешаете, – укоризненно заметил кто-то.
– Может, у нее горе какое? – предположила соседка Оли и вздохнула.
Ольга машинально кивнула. Слезы вдруг потекли сами собой, и она никак не могла совладать с ними. Вновь и вновь она вспоминала эту сцену – лежащего Серафима Ивановича в луже крови, и безысходная тоска накатывала и накрывала ее с головой. Ольга снова закричала, сползла на пол и начала раздирать пальцами лицо. Ее схватили за руки, усадили обратно на полку и влили в рот валерьянки.
– Ну, все, все, касатка, все кончилось, – шептал кто-то в ухо, а она ничего не понимала, кроме одного: Фима умер… Она вспомнила вдруг, что когда-то так звала его про себя…
Незнакомая женщина участливо наклонилась к ней и погладила по плечу. Наконец Ольга замолчала, только изредка судорожно всхлипывала.
Недовольная заспанная проводница показалась в коридоре:
– Что случилось?
Ей объяснили.
– Расходитесь, граждане, ничего интересного. Человеку кошмар привиделся, – стала уговаривать она пассажиров.
Наконец все улеглись, и уже через десять минут в вагоне снова воцарилась сонная тишина. Самое удивительное, что Ольга тоже заснула. Больше кошмаров она не видела – ни реальных, ни воображаемых. Но ей опять приснился сон.
Она шла по чуть видимой дороге совершенно одна. Дорога эта не пролегала сквозь какое-то реальное место – это было безвременье, место без координат, вне пространства, как в том тоннеле, что видела она в детстве у теплого валуна. Здесь встречаются сны и желания, догадалась Ольга.
Все было в дымке – как в тумане, но идти было легко и радостно.
Вдруг на дороге показалась огромная фигура со смутными очертаниями. Ольга слегка напряглась и замедлила шаг, но любопытство взяло верх – поколебавшись, она все-таки пошла ей навстречу. Да и опасности она не чувствовала – от фигуры исходило теплое мягкое свечение.
Прямо перед ней стоял могучий лось – огромный, какой-то невероятной высоты. Величественное гордое животное. Трудно было поверить, что он вырос в такого гиганта из маленького лосенка, вылеченного когда-то от пули охотника. Но Ольга знала, что это именно он – место раны на боку было подернуто легкой дымкой.
Он грустно посмотрел на свою спасительницу, ударил копытами о землю так, что поднялась пыль, полностью скрывшая его от глаз Ольги, и ускакал.
– Это мой лосенок, он вырос, и я выросла. Теперь все будет иначе, – улыбнулась она.
Утром Ольга проснулась рано. Несмотря на ночной сон, теперь она не чувствовала разлада в душе, наоборот, только умиротворение и тихую грусть.
Она спустилась со своей полки и отправилась умываться. По дороге женщина ловила на себе взгляды других пассажиров – любопытные, сочувственные, а то и презрительные. Видимо, все помнили ее неожиданную ночную истерику.
Но она была абсолютно спокойна.
Когда женщина вернулась в свое купе, соседка испытующе посмотрела на нее. Ольга жестами показала, что с ней все в порядке.
– А я перепугалась, сначала почему-то подумала, мы горим, – призналась женщина, улыбнувшись.
На протяжении всего последующего дня сердобольные пассажиры подходили к Ольге и делились, кто чем мог – кто едой, кто газетами и журналами. Один полноватый мужчина лет пятидесяти даже принес ей радиоприемник, и, хотя Ольга категорически не хотела его брать и показывала, что ей этот предмет не нужен, даритель и слышать не хотел возражений и настоял на своем.
Со временем Ольга даже обросла небольшим багажом.
Большую часть времени она спокойно лежала на своей полке, иногда брала книжки у попутчицы, которой они оказались не нужны – та все-таки нашла себе собеседников. Думала, размышляла, приходила в себя.
Все есть – так как есть, и ничего уже не вернуть, у каждого свой путь, который он выбирает сам, об этом ей, наверно, хотел сказать лосенок?
Волынский сам решил, что будет помогать ей, и сколько бы она ни сокрушалась по поводу его смерти, она обязана уважать его выбор. Профессор хотел сделать именно так. Может, он оправдывался перед собой за что-то. Тяжело ему приходилось, не в ладах он был со своей душой…
А она обязана не тратить время на бесполезные сожаления, а прожить остаток жизни так, как будто только теперь начинает жить – только так она сможет загладить вину перед бедным Фимой.
«Любе я ничего не скажу, коли придется еще когда свидеться, – подумала она, – может, это и не очень правильно, но так лучше. Не надо ей знать про наши дела. Пусть думает, что это было случайное нападение. Фиму просто хотели ограбить. Вряд ли ей скажут, что я сбежала из клиники. Да и мало кого это сейчас волнует…»
За окном сменяли друг друга леса, луга и холмы, мелькали реки, и снова лес – хвойный, лиственный, смешанный…
Ольга постоянно смотрела на бумажку с адресом Пети, которую ей дал Серафим Иванович… Эти три строчки теперь составляли основу ее существования. Она вспоминала и перебирала в памяти слова Серафима Ивановича о теперешней жизни мужа и дочери – он рассказал ей за несколько дней перед побегом то немногое, что знал сам. Последний раз она видела их двенадцать лет назад… Ольга закрывала глаза, в ее голове начинал звучать размеренный голос Волынского, а она представляла – как они могут выглядеть теперь, после стольких лет разлуки…
А Люба в этот момент сидела на скамейке в парке и беспомощно смотрела на человека в штатском. Впрочем, она его почти не видела – глаза распухли от неутешных слез и превратились в маленькие щелочки.
– Но вы же обещали, что он не пострадает? – чуть слышно прохрипела она.
– Произошла случайность, – признал человек в штатском. – Всякое бывает… И вообще, с кем вы так разговариваете? Кто вы такая, чтобы про какие-то обещания говорить? Ваш муж совершил преступление, и его ничто не может оправдать.
Люба подавленно молчала. Ее собеседник поглядел на часы. Молчание затягивалось.
– Вы что-то еще хотите? – не выдержал, наконец, он.
– Я мечтала избавить его от этой ноши, – сокрушенно произнесла женщина. – Я ведь чувствовала, что эта одержимость заведет его не туда. Он слишком привязался к Акимовой, а она за несколько лет не сказала ни слова. Это болезненная зависимость доконала его. Он не мог чувствовать себя свободным, пока она болела, а она продолжала бы молчать годами. А он жил, как в тюрьме… Он просто помешался на этом… Он все время мучился, что его жизнь идет как-то неправильно. Я хотела спасти его, а получается, что погубила…
Голос ее становился все громче, человек в штатском понял, что у нее начинается истерика, и нервно обернулся. Но на них никто не обращал внимания – в этот час в сквере было малолюдно.
– И когда я случайно увидела в его портфеле одежду, то сначала подумала про любовницу, но в глубине души понимала, что это не то. А потом я догадалась, что он готовит ей побег. Ведь его бы поймали, и было бы только хуже. – Люба сидела, уставившись в одну точку и монотонно покачиваясь. – Я решила рассказать вам об этом в обмен на его безопасность. А вы обещали, что с ним будет все в порядке. – Она умоляюще взглянула на своего собеседника, будто надеясь убедить его в чем-то, уговорить, что все еще можно изменить…
– Он пытался сбежать, – отчеканил мужчина, – возвращайтесь домой, примите какое-нибудь успокоительное. И, извините, мне пора…
Он резко поднялся со скамейки и, стараясь не прислушиваться к тому, что происходило за его спиной, быстрым шагом пошел прочь.
Когда поезд проехал Сибирь – Западную и Восточную, Ольга заметила, как неуловимо изменилась природа. И Россия вроде бы, но в то же время совсем иная часть света. И дело даже не в переменах в заоконных видах. Тут все немного другое – воздух, что ли, другой, небо другое, не такое, к которому она привыкла у себя в деревне. Хотя сколько долгих лет она там не была…
«Ничего, Петя с Олюшкой привыкли, и я привыкну. А так чем-то очень похоже…» – убеждала она себя.
Ольга старалась не думать о Пете, о дочке, допускала в мысли только смутный, как окно в тумане, размытый образ. А подумаешь о нем как о реальном человеке из плоти и крови – так и схватит что-то в районе груди и щемит, и сводит с ума. Как же она посмотрит ему в глаза после стольких лет, после всего пережитого и сквозь землю не провалится от нахлынувших чувств? И как мир не разорвется на части от такого?
А как они на самом-то деле? Петя писал Волынскому, что у них с дочкой все, мол, хорошо… А может, он не писал ему всей правды? Что если в его сердце давно уже поселилась другая женщина? Знает ли он о ее приезде? Вряд ли… Серафим Иванович не мог ему сообщить… И как же он воспримет ее появление? От такого и здоровый человек может с ума сойти… А дочка? Она-то как же? Несмотря на свой дар, который теперь словно бы жил сам по себе и не управлялся ею, она ничего не могла
«Потому что меня касается, вот и не вижу, – догадалась она, – сапожник без сапог…»
А какая сейчас стала дочка? Последний раз она видела ее младенцем, почитай, сколько уже лет прошло… Она небось и не знает, кто ее мать… А если другую женщину за мать считает? От этой мысли у Ольги окончательно сжалось сердце.
О жизни Петра Серафим Иванович рассказал ей мало – то ли не знал, то ли говорить не хотел.
– Я не стал ему писать, что знаю, где ты. Я ведь не был уверен до конца, что мне удастся тебя вытащить, сама понимаешь. Могло всякое случиться. Что человеку душу бередить и обнадеживать понапрасну? К тому же ты и в себя не приходила тогда… Пусть бы у него в памяти ты осталась здоровая и в себе. Да его бы к тебе и не пустили – уверен абсолютно. Так что он и не догадывается, что ты здесь…
Ольга сошла на глухой станции, от которой до деревни предстояло идти еще километров семь пешком. Долгое ее путешествие подходило к концу.
На входе в деревню Ольга встретила статную, уже не первой молодости, но явно бывшую когда-то красивой, породистую женщину. Ольга протянула ей записку с именем «Петр Смирнов».
Лариса, а это была она, вскинула голову, с неподдельным изумлением оглядела странную прохожую и подозрительно спросила:
– А вы ему кем приходитесь?
Ольга молчала.
– Немая, что ли? – презрительно заметила женщина. – Вон тот дом справа, – поджав губы, показала она рукой, – только он гостей не особенно привечает. Не любит он, когда покой его нарушают.
Ольгой вдруг овладело беспокойство, эта неприветливая женщина словно натолкнула ее на мысль, что ей тут могут быть не рады.
«Я ведь настоящая тень из прошлого – а не должно прошлое с настоящим смешиваться… Нехорошо это, – подумала она. – Приду, ему будет и стыдно, и неудобно. А все же не прогонит меня из жалости. А зачем это? К тому же в кого я превратилась? Я же видела, как поморщилась эта женщина. Она и не представляет, какие у нас с Петей могут быть общие дела. Я буду только мешать обоим, Пете и Оле. Им будет неудобно отказать мне, но они уже привыкли жить без меня. Фима посадил меня на поезд, а я, дура, взяла и поехала. Ведь я самая настоящая страшная старуха, баба-яга. Петр – нормальный, здоровый мужчина. У него наверняка есть другая женщина, за столько лет-то… А Фима просто не рассказал мне этого, утаил, не хотел расстраивать. А может, и сам не знал… Он же это своим долгом считал – вернуть мне семью…»
Она шла медленно и неуверенно, готовая в любой момент повернуть и броситься назад, на станцию, сесть в поезд, выйти где-нибудь и нырнуть с головой в первую попавшуюся бурную реку там, где быстрое течение тут же унесет ее тело.
Наконец, Ольга все же подошла к аккуратно сработанной калитке, за которой виднелся пышный сад.
Зрение ее уже подводило, и она не заметила, как в глубине огорода девушка, пропалывавшая грядки, вдруг замерла и медленно выпрямилась.
Что-то в фигуре странницы показалась ей смутно знакомым, но что именно, понять она не могла, как и причины своей невесть откуда взявшейся тревоги.
– Папа? – тихо позвала она отца.
Петр, чинивший скамейку, посмотрел в сторону калитки. Сердце его ухнуло и провалилось. Найда вскочила, помахивая хвостом, и залаяла.
А девочка уже все поняла, она выпрямилась и со всех ног бросилась к седой женщине.
– Мама!..
Ольга обняла ее и тихо, как молитву, прошептала:
– Олюшка, доченька…
Дальнейшего она уже не видела и не ощущала. То ли не предназначалось это знание для ее души, то ли провидение решило пожалеть ее и сочло, что ноша будет слишком тяжелой…
Не зря говорят в народе: многие знания – многие печали…
Что можно сказать, глядя на руки человека? И очень мало, и довольно много – все зависит от того, как посмотреть. Кто-то разглядит и мозоли, и шрамы, оценит гибкость пальцев, их узловатость, и сделает из всего этого свои выводы… Можно даже определить, курит человек или нет, и есть ли у него болезни суставов…
Внимательный наблюдатель, который увидел бы руки этого человека, решил бы, что обладатель их – сильный мужчина, решительный, не знающий сомнения и страха, правда, иногда несколько суетливый.
А если бы на его ладони взглянул хиромант… Ну да не будем об этом, это значило бы копаться в механике судьбы слишком дотошно.
У этого человека на коленях покоился портфель – обычный советский портфель из коричневого кожзаменителя. Руки его аккуратно открыли замок, пошарили в глубине портфеля и достали объемистую папку. На ее обложке виднелся зловещий гриф: «Совершенно секретно». Папка была торопливо передана другому человеку, начальственно восседающему за столом.
Этот был совсем иной масти – с пухлыми, слабыми пальцами, явно привыкшими к кабинетной работе. Руки его, даже на вид холодные, никогда не знали ни молотка, ни лопаты, ни рукоятей станка. Он несколько брезгливо пощелкал пальцами в воздухе и перевернул первую страницу.
Фотография еще молодой Ольги Акимовой с наивным, немного обиженным прямым взглядом. Он положил ее на край стола, и легкий ветерок, потянувший в открытую форточку, смахнул ее на пол. Она медленно спланировала на красный ковер. Хозяин кабинета недовольно вздохнул и спросил бесцветным «кабинетным» голосом:
– Ну что, Виталий Сергеевич, испортилась погодка-то?
– Сентябрь уже…
– Дочка в школу пошла?
– Пойти-то пошла… Только вот плачет все, не хочет ходить. Не привыкла еще…
– Дети всегда так… Привыкнет…
Помолчали.
– Эта та самая Акимова. Я вам докладывал. Живет на Дальнем Востоке. Что она может сейчас, не знаю, но раньше просто чудеса творила, – нарушил молчание первый.
– Я подумаю, – бесцветно ответили ему.
Он встал, щелкнул замком портфеля, почтительно склонил голову и вышел.